Неточные совпадения
Что, если
бы он, как другие, сказал: никто не может вернее Моисея объяснить закон бога, он
бы был ничто, и дух божий покинул
бы его душу. Но он общался не с людьми, а с богом, слушался его голоса, а не своего страха перед людьми. Он не побоялся
ни церкви,
ни государства и не смутился, хотя Пилат и Ирод подружились только затем, чтобы распять его.
Миру во все стороны нет конца и не может быть: как
бы ни было что-нибудь далеко, за самым далеким есть еще более далекое. То же и во времени: нет миру
ни начала,
ни конца. За тем,
что было тысячи лет назад, были еще тысячи и тысячи лет без конца. И потому ясно,
что человеку никак нельзя понять,
что такое вещественный мир теперь и
что такое он был и
что будет.
Конфуций говорил: небо и земля велики, но они имеют цвет, образ, величину. В человеке же есть то,
что думает обо всем,
что есть и
что не имеет
ни цвета,
ни образа,
ни величины. Так
что, если
бы весь мир был мертв, то то,
что есть в человеке, одно давало
бы жизнь миру.
Главное в учении Христа это то,
что он всех людей признавал братьями. Он видел в человеке брата и потому любил всякого, кто
бы он
ни был и какой
бы он
ни был. Он смотрел не на внешнее, а на внутреннее. Он не смотрел на тело, а сквозь наряды богатого и лохмотья нищего видел бессмертную душу. В самом развращенном человеке он видел то,
что могло этого самого падшего человека превратить в самого великого и святого человека, такого же великого и святого, каким был он сам.
Люди не считают дурным есть животных оттого,
что ложные учителя уверили их в том,
что бог разрешил людям есть животных. Это неправда. В каких
бы книгах
ни было написано,
что не грех убивать животных и есть их, в сердце каждого человека написано яснее,
чем в каких
бы то
ни было книгах,
что животных надо жалеть и нельзя убивать также, как и людей. Мы все знаем это, если не заглушаем в себе совести.
Индийский мудрец говорил: «В тебе, во мне, во всех существах живет один и тот же дух жизни, а ты сердишься на меня, не любишь меня. Помни,
что мы с тобой одно. Кто
бы ты
ни был, ты и я — одно».
Как
бы ни был дурен, несправедлив, глуп, неприятен человек, помни,
что, переставая уважать его, ты этим обрываешь свою связь не с ним одним, а со всем духовным миром.
Если человек хочет отличиться от других богатством, почетом, чинами, то сколько
бы он
ни возвеличивался, ему никогда не будет довольно, и он никогда не будет спокоен и радостен. Если же он поймет,
что в нем живет то божественное начало, которое живет во всех людях, то он тотчас же станет и спокоен и радостен, в каком
бы он
ни был положении, потому
что будет понимать,
что в нем есть то,
что выше всего на свете.
Какие
бы ни были на свете веры, истинная вера только та одна,
что бог — любовь. А от любви не может быть ничего, кроме добра.
Надо уважать всякого человека, какой
бы он
ни был жалкий и смешной. Надо помнить,
что во всяком человеке живет тот же дух, какой и в нас. Даже тогда, когда человек отвратителен и душой и телом, надо думать так: «Да, на свете должны быть и такие уроды, и надо терпеть их». Если же мы показываем таким людям наше отвращение, то, во-первых, мы несправедливы, а во-вторых, вызываем таких людей на войну не на живот, а на смерть.
Какой он
ни есть, он не может переделать себя.
Что же ему больше делать, как только бороться с нами, как с смертельным врагом, если мы выказываем к нему вражду. Ведь в самом деле: мы хотим быть с ним добры, если он перестанет быть таким, какой он есть. А этого он не может. И потому надо быть добрым со всяким человеком, каков
бы он
ни был, и не требовать от него того,
чего он не может сделать: не требовать от человека того, чтобы он перестал быть собой.
Посмотрите на то, как хочет жить раб. Прежде всего он хочет, чтобы его отпустили на волю. Он думает,
что без этого он не может быть
ни свободным,
ни счастливым. Он говорит так: если
бы меня отпустили на волю, я сейчас
бы был вполне счастлив, я не был
бы принужден угождать и прислуживаться моему хозяину, я мог
бы говорить с кем угодно, как с равным себе, мог
бы идти, куда хочу, не спрашиваясь
ни у кого.
Одурманение себя
чем бы то
ни было не есть еще преступление, но приготовление себя ко всякого рода преступлениям.
Если предположить,
что человечество состояло
бы из миллиарда бессмертных существ, число которых не могло
бы ни увеличиваться,
ни уменьшаться, где
бы мы были и
что бы мы были, великий боже! Мы стали
бы, без сомнения, в тысячу раз ученее, но и в тысячу раз хуже.
Пользуясь какой
бы то
ни было вещью, помни,
что это — произведение человеческого труда и
что, тратя, уничтожая, портя эту вещь, ты тратишь труд, иногда жизнь человеческую.
Монах признался,
что ни разу не вспомнил. «Я, — говорит, — только о том и думал, как
бы не пролить масла».
А для того, чтобы богатому любить не словом или языком, а делом и истиной, надо давать просящему, как сказал Христос. А если давать просящему, то как
бы много имения
ни было у человека, он скоро перестанет быть богат. А как только перестанет быть богат, так и случится с ним то самое,
что Христос сказал богатому юноше, то есть не будет уже того,
что мешало богатому юноше идти за ним.
В индийском законе сказано так: как верно то,
что зимою бывает холодно, а летом тепло, так же верно и то,
что злому человеку бывает дурно, а доброму хорошо. Пусть никто не входит в ссору, хотя
бы он и был обижен и страдал, пусть не оскорбляет никого
ни делом,
ни словом,
ни мыслью. Всё это лишает человека истинного блага.
Много есть наказаний гордому человеку, но главное и самое тяжелое наказание то,
что, какие
бы ни были у него достоинства и как
бы он об этом
ни старался, люди не любят его.
Жизнь для души тем отличается от жизни мирской,
что тот, кто живет для души, не может быть доволен собой,
что бы он
ни сделал хорошего; он считает,
что сделал только то,
что нужно, и то далеко не всё, и потому может только укорять себя, а никак не гордиться, не быть довольным собою.
Но мы, сколько
бы ни раздразнивали нас, мы уже не можем верить в это, и суеверие это для людей нашего времени так нелепо,
что жить, не освободившись от него, стало невозможно.
Ребенок встречает другого ребенка, какого
бы он
ни был сословия, веры и народности, одинаково доброжелательной, выражающей радость, улыбкой. Взрослый же человек, который должен
бы быть разумнее ребенка, прежде
чем сойтись с человеком, уже соображает, какого сословия, веры, народа тот человек, и, смотря по сословию, вере, народности, так или иначе обходится с ним. Недаром говорил Христос: будьте как дети.
Какой
бы ни был в наше время человек, будь он самый образованный, будь он простой рабочий, будь он философ, ученый, будь он невежда, будь он богач, будь он нищий, будь он духовное лицо какого
бы то
ни было исповедания, будь он военный, — всякий человек нашего времени знает,
что люди все имеют одинаковые права на жизнь и блага мира,
что одни люди не лучше и не хуже других,
что все люди равные. А между тем всякий живет так, как будто не знает этого. Так сильно еще между людьми заблуждение о неравенстве людей.
Какие
бы ни были сами люди и какие
бы ни были их отцы и деды, все люди так же равны, как две капли воды, потому
что во всех живет один и тот же дух божий.
То особенное одно и то же чувство умиления, которое мы испытываем при виде только
что рожденного и только
что умершего человеческого существа, к какому
бы сословию он
ни принадлежал, показывает нам наше врожденное сознание равенства всех людей.
Ни один человек не может быть
ни орудием,
ни целью. В этом состоит его достоинство. И как он не может располагать собою
ни за какую цену (
что было
бы противно его достоинству), так же не имеет он права распоряжаться жизнями других людей, то есть он обязан в действительности признать достоинство человеческого звания в каждом человеке и потому должен выражать это уважение к каждому человеку.
Люди — разумные существа, и потому они должны
бы видеть,
что месть не может уничтожить зла, должны
бы видеть,
что избавление от зла — только в том,
что противно злу: в любви, а никак не в мести, как
бы она
ни называлась. Но люди не видят этого: они верят в возмездие.
Страх перед наказанием никогда не удержал
ни одного убийцу. Тот, кто идет убивать своего соседа из мести или нужды, не рассуждает много о последствиях. Убийца всегда уверен,
что избегнет преследования. Если
бы когда-нибудь было объявлено,
что никакого наказания не будут налагать на убийц, число убийств не увеличилось
бы ни на один случай. Весьма вероятно, напротив,
что оно уменьшилось
бы, потому
что не было
бы преступников, развращенных в тюрьмах.
Кто
бы ни сделал насилие и для
чего бы оно
ни было сделано, всё равно — насилие зло, такое же зло, как зло убийства, блуда, — всё равно, для
чего бы оно
ни было сделано, и кто
бы ни сделал его, и один ли человек или миллионы людей; зло всё зло, потому
что перед богом люди равны.
Спрашивать о том, сколько раз надо прощать брата, всё равно,
что спрашивать человека, который знает,
что пить вино дурно, и решил никогда не пить вина, спрашивать его, сколько раз нужно отказываться от вина, когда подносят. Если я решил не пить, то не буду пить, сколько
бы раз
ни подносили. То же и с прощением.
Чтобы понять в учении Христа то,
что надо платить добром за зло, надо понять всё учение по-настоящему, а не так, как его толкуют церкви, с урезками и прибавками. Всё же учение Христа в том,
что человек живет не для своего тела, а для души, для того, чтобы исполнить волю бога. Воля же бога в том, чтобы люди любили друг друга, любили всех. Как же может человек любить всех и делать зло людям? Верующий в учение Христа,
что бы с ним
ни делали, не может делать того,
что противно любви, не может делать зла людям.
Надо заниматься серьезными, стоящими внимания и забот людей вопросами, а не мечтами о таком устройстве мира, в котором люди подставляли
бы другую щеку, когда их бьют по одной, отдавали
бы кафтан, когда с них снимают рубаху, и жили
бы, как птицы небесные, — всё это пустая болтовня», — говорят люди, не замечая того,
что корень всех каких
бы то
ни было вопросов именно в том самом, чтò они называют пустой болтовней.
Казалось
бы, как удивительны люди, которые живут
ни для своего блага,
ни для блага других людей, а только для того, чтобы люди хвалили их. А между тем как мало людей, которые не дорожили
бы одобрением своих поступков чужими людьми более,
чем и своим благом и благом других людей.
Как назовем мы то, когда видим,
что большое число людей не только повинуются, но служат, не только подчиняются, но раболепствуют перед одним человеком или перед немногими некоторыми людьми, — и раболепствуют так,
что не имеют ничего своего:
ни имущества,
ни детей,
ни даже самой жизни, которые
бы они считали своими, и терпят грабежи, жестокости не от войска, не от варваров, но от одного человека, и не от Геркулеса или Самсона, но от людей большей частью очень плохих в нравственном отношении.
Люди в наше время так привыкли к тому,
что из всех дел, которые делаются, есть такие, которые им запрещено делать, и еще такие, которые им велено делать, как
бы это
ни было трудно для них, и
что если они будут делать то,
что запрещено, и не будут делать того,
что повелено, то кто-то за это накажет их, и им будет от этого худо. Люди так привыкли к этому,
что и не спрашивают, кто те лица, которые запрещают им, и кто будет их наказывать за неисполнение, и покорно исполняют всё,
что от них требуется.
Стоит только, отрешившись от принимаемого на веру лжеучения, и взглянуть на положение человека, живущего в государстве, — к какому
бы самому деспотическому или самому демократическому государству он
ни принадлежал, — чтобы ужаснуться на ту степень рабства, в котором живут теперь люди, воображая,
что они свободны.
Над всяким человеком, где
бы он
ни родился, существует собрание людей, совершенно не известных ему, которые устанавливают законы его жизни:
что он должен и
чего не должен делать; и
чем совершеннее государственное устройство, тем теснее сеть этих законов.
Дело в том,
что по странной ошибке нашего ума полет нашей веры всегда соединен с понятием о восхождении вверх, причем не думают о том,
что, как
бы высоко мы
ни поднимались, нам все-таки придется опять спуститься вниз, чтобы стать твердой ногой в каком-нибудь другом мире.
Говорят, истинно верующие составляют церковь. Есть ли эти истинно верующие, или нет их, мы не можем знать. Каждый из нас желал
бы быть таким истинно верующим и каждый старается быть им; но никто не должен говорить
ни про себя,
ни про тех, которые верят так же, как он,
что они одни истинно верующие, потому
что если они могут сказать про себя,
что они истинно верующие, то точно то же могут сказать и другие.
Разве мы не знаем в самих себе то ангела, то дьявола, которые перемешиваются в нашей жизни так,
что нет человека, который
бы совсем изгнал из себя ангела,
ни такого, у которого из-за ангела не выступал
бы иногда дьявол?
В утешение же тем, кто посвящает свою жизнь и силы благородной и трудной борьбе с заблуждениями какого
бы то
ни было рода, смело можно сказать,
что хотя до появления истины заблуждение и будет делать свое дело, как совы и летучие мыши — ночью, но
что скорее совы и летучие мыши запугают и загонят солнце туда, откуда оно взошло,
чем прежнее заблуждение вытеснит познанную и отчетливо и до конца высказанную истину и займет беспрепятственно ее свободное место.
«Это так легко, — говорил он, —
что при небольшом старании не будешь затрудняться
ни над каким измерением, хотя
бы пришлось измерять всю землю».
Здесь, на земле, нет и не должно быть покоя, потому
что жизнь — это приближение к цели, которой никогда нельзя вполне достигнуть. Покой безнравственен. Я не могу сказать, в
чем эта цель; но какая
бы она
ни была, она есть, и мы знаем,
что мы приближаемся к ней. Без этого приближения жизнь была
бы бессмыслица и обман. Приближаемся же мы к этой цели только своим усилием.
Сказать,
что я не могу воздержаться от дурного дела, всё равно
что сказать,
что я не человек, а животное. Люди часто говорят это, но сколько
бы они
ни говорили это, они в душе своей знают,
что, пока они живы, они могут перестать делать дурное и начать делать доброе.
Memento mori, помни смерть! — великое слово. Если
бы мы помнили то,
что мы неизбежно и скоро умрем, вся жизнь наша была
бы совсем другая. Если человек знает,
что он умрет через полчаса, то он наверное не станет делать
ни пустого,
ни глупого,
ни, главное, дурного в эти полчаса. Но полвека, которые, может быть, отделяют тебя от смерти, разве не то же,
что полчаса?
Если тебе чего-нибудь так хочется,
что даже кажется,
что ты не можешь воздержаться, не верь себе. Неправда, чтобы человек не мог воздержаться от
чего бы то
ни было. Не может воздержаться только тот, кто вперед уверил себя,
что он не может.
И человек тогда не может не понять,
что в теле его нет настоящей жизни,
что,
что бы он
ни делал в этой жизни для тела, всё это
ни к
чему.
Остерегайтесь мысли,
что вы лучше других и
что у вас есть такие добродетели, каких нет у других. Какие
бы ни были ваши добродетели, они ничего не стоят, если вы думаете,
что вы лучше других людей.
Что такое разум?
Что бы мы
ни определяли, мы определяем всегда только разумом. И потому
чем же будем определять разум?
Оно же, это начало, призывает нас к тому, чтобы любовно радоваться всему тому,
что прекрасно, свято и счастливо, в ком
бы мы
ни встретили эти свойства.