Неточные совпадения
Вера только тогда вера,
когда у тебя и мысли нет о том, чтобы то, во что ты веришь, могло
бы быть неправда.
Закон жизни о том, чтобы любить бога и ближнего, прост и ясен, — всякий человек,
когда войдет в разум, сознает его в своем сердце. И потому, если
бы не было ложных учений, все люди держались
бы этого закона и на земле было
бы царство небесное.
Когда человек для того, чтобы не ошибиться в законе жизни не решается отступить от раз признанной им веры, то с ним случается то же, что случилось
бы с человеком, который для того, чтобы не заблудиться, привязал
бы себя к столбу веревкой.
Когда мы говорим «я», то говорим мы это не про наше тело, а про то, чем живет наше тело. Что же такое это «я»? Словами мы не можем сказать, что такое это «я», но знаем мы это «я» лучше всего того, что знаем. Мы знаем, что не будь в нас этого «я», то мы ничего
бы не знали, не было
бы для нас ничего на свете, и нас самих
бы не было.
Всякое истинное доброе дело, такое,
когда человек забывает себя и думает только о чужой нужде, есть дело удивительное и необъяснимое, если
бы оно не было нам так естественно и привычно.
Легко переносить горе,
когда оно не от людей, а от болезней, пожаров, наводнений, землетрясений. Но особенно больно бывает человеку,
когда он страдает от людей, от братьев. Он знает, что людям надо
бы любить его, а вот они вместо этого его мучают. «Люди, все люди ведь то же, что я, — думает такой человек. — Зачем же они мучают меня?» От этого-то и бывает легче переносить горе от болезней, пожаров, засух, чем от недоброты людей.
Надо уважать всякого человека, какой
бы он ни был жалкий и смешной. Надо помнить, что во всяком человеке живет тот же дух, какой и в нас. Даже тогда,
когда человек отвратителен и душой и телом, надо думать так: «Да, на свете должны быть и такие уроды, и надо терпеть их». Если же мы показываем таким людям наше отвращение, то, во-первых, мы несправедливы, а во-вторых, вызываем таких людей на войну не на живот, а на смерть.
Тело хочет блага только себе, хотя
бы во вред душе; душа же хочет блага себе, хотя
бы во вред телу. Борьба эта кончается только тогда,
когда человек поймет, что жизнь его не в теле, а в душе, и что тело — это только то, над чем должна работать его душа.
Мы всё находим, только самих себя не умеем найти. Удивительное дело! Человек живет на свете много лет и не может заметить за собою,
когда он чувствует себя лучше всего. Только
бы замечал это человек, и ему ясно станет, в чем его истинное благо; ясно станет то, что хорошо ему бывает только тогда,
когда в душе его любовь к людям.
Когда человек сделал грех и понял, что он согрешил, ему две дороги: одна та, чтобы признать грех и думать о том, как
бы не повторять его, другая та, чтобы, не веря своей совести, справиться о том, как люди смотрят на тот грех, который он сделал, и если люди не осуждают, продолжать грешить, не сознавая своих грехов.
Если
бы люди ели только тогда,
когда они голодны, и питались простой, чистой и здоровой пищей, то они не знали
бы болезней и им легче было
бы бороться со страстями.
Если люди женятся,
когда могут не жениться, то они делают то же, что делал
бы человек, если
бы падал, не споткнувшись. Если споткнулся и упал, то что же делать, а если не споткнулся, то зачем же нарочно падать? Если можешь без греха прожить целомудренно, то лучше не жениться.
Борьба с половой похотью — самая трудная борьба, и нет положения и возраста, кроме первого детства и самой глубокой старости,
когда человек был
бы свободен от нее. И потому взрослому и не старому еще человеку, как мужчине, так и женщине, надо всегда быть настороже против врага, выжидающего только удобного случая нападения.
«Будь осторожен,
когда хочешь в человеке бить по дьяволу, — как
бы не задеть в нем бога». Это значит то, что, осуждая человека, не забывай того, что в нем дух божий.
Нехорошо,
когда человек, вместо того, чтобы любить братьев, сердится на них. Но еще хуже,
когда человек уверяет сам себя, что сам он не такой человек, как все, а лучше других людей, и потому может обходиться с другими не так, как хотел
бы, чтобы обходились с ним.
Если в старину,
когда каждый народ подчинялся одной неограниченной власти своего верховного обоготворяемого владыки и представлялся сам себе как
бы островом среди постоянно стремящегося залить его океана, если тогда патриотизм и имел смысл и представлялся добрым делом, то в наше время,
когда пережитое уже народами чувство требует от людей прямо противоположного тому, чего требует их разум, нравственное чувство, религия — признания равенства и братства всех людей, патриотизм не может представляться не чем иным, как только самым грубым суеверием.
Всякий по себе знает, как трудно изменить свою жизнь и стать таким, каким хотел
бы быть.
Когда же дело идет о других, то кажется, что стоит только приказать и припугнуть, и другие сделаются такими, какими мы хотим, чтобы они были.
Спрашивать о том, сколько раз надо прощать брата, всё равно, что спрашивать человека, который знает, что пить вино дурно, и решил никогда не пить вина, спрашивать его, сколько раз нужно отказываться от вина,
когда подносят. Если я решил не пить, то не буду пить, сколько
бы раз ни подносили. То же и с прощением.
Надо заниматься серьезными, стоящими внимания и забот людей вопросами, а не мечтами о таком устройстве мира, в котором люди подставляли
бы другую щеку,
когда их бьют по одной, отдавали
бы кафтан,
когда с них снимают рубаху, и жили
бы, как птицы небесные, — всё это пустая болтовня», — говорят люди, не замечая того, что корень всех каких
бы то ни было вопросов именно в том самом, чтò они называют пустой болтовней.
Хорошо,
когда люди занимаются учением для своей души, для того, чтобы быть умнее и добрее. Такое учение полезно для них.
Когда же люди учатся ради славы людской, для того, чтобы казаться учеными, ученость не только бесполезна, но вредна, делает людей и менее умными и менее добрыми, чем
бы они были, если
бы и вовсе не учились.
Когда человек привык жить только для славы людской, то ему кажется трудным, если он не делает того, что все делают, прослыть глупым, невежественным или совсем дурным человеком. Но над всем, что трудно, надо работать. А над этим делом надо работать с двух сторон: одно — учиться презирать суждения людей, и другое — учиться жить для делания таких дел, которые, хотя
бы и осуждали за них люди, всегда хорошо делать.
Как назовем мы то,
когда видим, что большое число людей не только повинуются, но служат, не только подчиняются, но раболепствуют перед одним человеком или перед немногими некоторыми людьми, — и раболепствуют так, что не имеют ничего своего: ни имущества, ни детей, ни даже самой жизни, которые
бы они считали своими, и терпят грабежи, жестокости не от войска, не от варваров, но от одного человека, и не от Геркулеса или Самсона, но от людей большей частью очень плохих в нравственном отношении.
Мы пользуемся благами культуры и цивилизации, но не благами нравственности. При настоящем состоянии людей можно сказать, что счастье государств растет вместе с несчастьями людей. Так что невольно задаешь себе вопрос, не счастливее ли мы были
бы в первобытном состоянии,
когда у нас не было этой культуры и цивилизации, чем в нашем настоящем состоянии?
Когда человеку приходится выбирать между тем, что велит бог и что велит власть, и он делает то, что велит власть, то он поступает так, как поступил
бы человек, слушаясь не того хозяина, у которого он живет, а того первого человека, которого он встретил на улице.
Не говори никогда про доброе дело: «не стоит и стараться, — это так трудно, что никогда не достигну», или «это так легко, что
когда захочу — всегда сделаю». Не думай и не говори так: всякое усилие, хотя
бы цель усилия и не была достигнута, или цель эта была
бы самая неважная, всякое усилие укрепляет душу.
Хотя, по учению мудрых, молчание полезно, свободная речь тоже нужна, но нужна только в свое время. Мы грешим словом и
когда молчим, а надо
бы говорить, и
когда говорим, а надо
бы молчать.
Для того, чтобы понять, как необходимо отрекаться от плотской жизни для жизни духовной, стоит только представить себе, как ужасна, отвратительна была
бы жизнь человека, вся отданная одним телесным, животным желаниям. Настоящая человеческая жизнь начинается только тогда,
когда начинается отречение человека от животности.
Противоречие только тогда,
когда мы так ухватились за эту внешнюю отжившую форму жизни, что не хотим расстаться с нею, вроде того, как если
бы оболочка зерна после того, как зерно разбило ее, хотела
бы все-таки утверждать свою жизнь.
Человек не может знать последствий для других своей самоотверженной жизни. Но пусть испытает такую жизнь хоть
бы на время, и я уверен, что всякий честный человек признает то благотворное влияние, какое имели на его душу и тело хотя
бы те случайные минуты,
когда он забывал себя и отрекался от своей телесной личности.
Святость не в лесах, не на небе, не на земле, не в священных реках. Очисти себя, и ты увидишь его. Преврати твое тело в храм, откинь дурные мысли и созерцай бога внутренним оком.
Когда мы познаем его, мы познаем себя. Без личного опыта одно писание не уничтожит наших страхов, — так же как темнота не разгоняется написанным огнем. Какая
бы ни была твоя вера и твои молитвы, пока в тебе нет правды, ты не постигнешь пути блага. Тот, кто познает истину, тот родится снова.
Благо для него также встречать противоречия и упреки,
когда о нем дурно думают, говорят, хотя
бы намерения его были чистыми и поступки правильны, ибо такой образ действий держит его в смирении и является противоядием пустой славе.
Когда чувствуешь себя несчастным, вспомни о несчастиях других и о том, что могло
бы быть еще хуже. Вспомни еще, чем ты виноват был прежде и теперь виноват; а самое главное, помни то, что то, что ты называешь несчастием, есть то, что послано тебе для твоего испытания, для того, чтобы ты выучился покорно и любовно переносить несчастие, для того, чтобы ты благодаря этому несчастию стал лучше. А в том, чтобы становиться лучше, всё дело твоей жизни.
Неужели тебя страшит перемена? Ведь ничто не делается без перемены. Нельзя согреть воды без того, чтобы не совершилось превращения с дровами. Питание невозможно без изменения пищи. Вся мирская жизнь есть не что иное, как перемена. Пойми, что ожидающее тебя превращение имеет тот же точно смысл, что оно только необходимо по самой природе вещей. Надо заботиться об одном, как
бы не сделать чего-нибудь противного истинной природе человеческой, надо поступать во всем, как и
когда она укажет.
Когда люди знают, что пришла смерть, они молятся, каются в грехах, чтобы быть готовыми с чистой душой прийти к богу. Но ведь мы каждый день понемногу умираем и всякую минуту можем совсем умереть. И потому надо
бы нам не дожидаться смертного часа, а всякую минуту быть готовыми.
Так разве не было
бы странно, что человек, всю жизнь готовящийся жить так, чтобы быть как можно свободнее от власти тела, в ту минуту,
когда освобождение это готово совершиться, был
бы недоволен им?
Мы боимся смерти только потому, что считаем собою то орудие, которым мы призваны работать, — свое тело. А стоит привыкнуть считать собою то, что работает орудием, — дух, и не может быть страха. Человек, считающий свое тело только данным ему для работы орудием, испытает в минуту смерти только сознание неловкости, которое испытал
бы работник,
когда у него отнято прежнее орудие, которым он привык работать, а новое не дано еще.
Смерть есть то же, что рождение. С рождением младенец вступает в новый мир, начинает совсем иную жизнь, чем жизнь в утробе матери. Если
бы младенец мог рассказывать, что он испытывал,
когда уходил из прежней жизни, он рассказал
бы то же, что испытывает человек, уходя из этой жизни.
Только тогда и радостно умирать,
когда устанешь от своей отделенности от мира,
когда почувствуешь весь ужас отделенности и радость если не соединения со всем, то хотя
бы выхода из тюрьмы здешней отделенности, где только изредка общаешься с людьми перелетающими искрами любви. Так хочется сказать: — Довольно этой клетки. Дай другого, более свойственного моей душе, отношения к миру. — И я знаю, что смерть даст мне его. А меня в виде утешения уверяют, что и там я буду личностью.