Неточные совпадения
Бог есть любовь; пребывающий в любви пребывает в боге, и бог в нем. Бога никто не видит нигде; но если мы любим
друг друга, то он пребывает в нас, и любовь его в нас совершилась. Если кто говорит: люблю бога, но
брата своего ненавидит, тот лжец, ибо нелюбящий
брата своего, которого видит, как может он любить бога, которого не видит?
Братья, будем любить
друг друга, любовь от бога, и любящий каждый от бога и знает бога, потому что бог есть любовь.
«
Братья, будем любить
друг друга. Любовь от бога, и любящий рожден от бога и знает бога. Нелюбящий не знает бога, потому что бог есть любовь», — сказал Иоанн апостол.
Не поднимай руки против
брата твоего и не проливай крови никаких
других существ, населяющих землю, — ни людей, ни домашних животных, ни зверей, ни птицы; в глубине твоей души вещий голос тебе запрещает ее проливать, ибо кровь — это жизнь, а жизнь ты не можешь вернуть.
Вся христианская мораль в практическом ее приложении сводится к тому, чтобы считать всех
братьями, со всеми быть равным, а для того, чтобы исполнить это, надо прежде всего перестать заставлять
других работать на себя, а при нашем устройстве мира — пользоваться как можно менее работой, произведениями
других, — тем, что приобретается за деньги, — как можно менее тратить денег, жить как можно проще.
И грабители эти бывают трех родов: одни не видят и не хотят видеть того, что они грабители, и с спокойным духом грабят своих
братьев;
другие видят, что они не правы, но думают, что они будто бы могут оправдать свой грабеж тем, что они служат или военными, или всякими чиновниками, или учат, пишут, печатают книги, и продолжают грабить.
Были два
брата: один служил у царя, а
другой кормился трудом рук своих. Богатый
брат сказал раз бедному...
Нехорошо, когда человек, вместо того, чтобы любить
братьев, сердится на них. Но еще хуже, когда человек уверяет сам себя, что сам он не такой человек, как все, а лучше
других людей, и потому может обходиться с
другими не так, как хотел бы, чтобы обходились с ним.
Не раз видел я под Севастополем, когда во время перемирия сходились солдаты русские и французские, как они, не понимая слов
друг друга, все-таки дружески, братски улыбались, делая знаки, похлопывая
друг друга по плечу или брюху. Насколько люди эти были выше тех людей, которые устраивали войны и во время войны прекращали перемирие и, внушая добрым людям, что они не
братья, а враждебные члены разных народов, опять заставляли их убивать
друг друга.
Христианин не может не знать, что благо его связано с благом людей не одного его народа, а с благом всех людей мира; он знает, что единство его со всеми людьми мира не может быть нарушено чертою границы и распоряжениями правительств о принадлежности его к такому или
другому народу. Он знает, что все люди везде
братья и потому все равны.
Заблуждение о том, что одни люди могут насилием устраивать жизнь
других людей, тем особенно вредно, что люди, подпавшие этому заблуждению, перестают различать добро от зла. Если можно для хорошего устройства забирать людей в солдаты и велеть им убивать
братьев, то нет уже ничего недолжного, всё можно.
Я представляю себе, по преданию, Иоанна Богослова, впавшего от старости в детство. Он, по преданию, говорил только:
братья, любите
друг друга!
Неточные совпадения
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И нашей
братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, // И всё одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о
другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли,
друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
И в одиночестве жестоком // Сильнее страсть ее горит, // И об Онегине далеком // Ей сердце громче говорит. // Она его не будет видеть; // Она должна в нем ненавидеть // Убийцу
брата своего; // Поэт погиб… но уж его // Никто не помнит, уж
другому // Его невеста отдалась. // Поэта память пронеслась, // Как дым по небу голубому, // О нем два сердца, может быть, // Еще грустят… На что грустить?..
Тебе, разумеется, сполагоря, у тебя один сынишка, а тут,
брат, Прасковью Федоровну наделил Бог такою благодатию, что год, то несет: либо Праскушку, либо Петрушу; тут,
брат,
другое запоешь».
Нельзя утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так, как будто бы говорил: «Пойдем,
брат, в
другую комнату, там я тебе что-то скажу», — человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, — которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем, не без приятности.
Впрочем, если сказать правду, они всё были народ добрый, жили между собою в ладу, обращались совершенно по-приятельски, и беседы их носили печать какого-то особенного простодушия и короткости: «Любезный
друг Илья Ильич», «Послушай,
брат, Антипатор Захарьевич!», «Ты заврался, мамочка, Иван Григорьевич».