Наука — это пища для ума. И эта пища для ума может быть так же вредна, как и пища телесная, если она не чиста, подслащена и если принимаешь ее не
в меру. Так что и умственной пищи можно переесть и заболеть от нее. Для того, чтобы этого не было, надо так же, как в телесной пище, принимать ее только тогда, когда голоден, когда чувствуешь необходимость узнать, — только тогда, когда знание нужно для души.
Неточные совпадения
Напротив того, многие знания обыкновенных ученых мертвы, так как они состоят если не совсем
в пустых словах, то часто только
в отвлеченных понятиях, которые получают свое значение только по
мере разумности и высоты понимания вопроса, свойственного рассуждающему. Если же понимание это очень скудное, то рассуждениям такого рода свойственно, как банку, ассигнации которого
в десять раз превышают наличный фонд, прийти под конец к банкротству.
Как ошибочно просить бога или даже людей, чтобы они вывели меня из моего плохого положения! Человеку не нужно ничьей помощи, не нужно и выходить из того положения,
в котором он находится, а нужно одно: самому делать усилия сознания для того, чтобы освобождаться от грехов, соблазнов и суеверий. Только
в той
мере,
в которой освободится человек от грехов, соблазнов и суеверий, изменится и улучшится его положение.
Мы всегда
в неведении о телесной жизни, потому что телесная жизнь вся происходит во времени, а мы не можем знать будущего.
В области же духовной для нас нет неведомого, потому что для духовной жизни нет будущего. И потому неизвестность нашей жизни уменьшается
в той
мере,
в которой жизнь наша переходит от телесной к духовной,
в той
мере,
в которой мы живем настоящим.
По
мере продления жизни, и
в особенности доброй жизни, ослабевают значение времени и интерес вопроса о том, что будет. Чем старше, тем быстрее идет время, тем всё меньше и меньше получает значения то, что «будет», и всё больше и больше то, что «есть».
Не судите, да не судимы будете. Ибо каким судом судите, таким будете судимы; а какою
мерою мерите, такою и вам будут мерить. И что ты смотришь на сучок
в глазе брата твоего, а бревна
в твоем глазе не чувствуешь? Или, как скажешь брату твоему: дай я выну сучок из глаза твоего; а вот
в твоем глазе бревно? Лицемер, вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего.
Трудность освобождения себя от телесного себялюбия главная
в том, что телесное себялюбие есть необходимое условие жизни. Оно необходимо и естественно
в детстве, но должно ослабевать и уничтожаться по
мере уяснения разума.
И потому как всякому человеку, так и всему человечеству необходимо, по
мере движения их
в жизни, усилиями своего разума и всей мудростью прежде живших людей проверять принятые на веру положения о том, что истинно.
Для человека, понимающего жизнь
в том,
в чем она действительно есть, говорить об умалении своей жизни при болезнях и старости и сокрушаться об этом, всё равно что человеку, подходящему к свету, сокрушаться об уменьшении своей тени по
мере приближения к свету.
Чем жизнь наша становится духовнее, тем более мы верим
в бессмертие. По
мере того как природа наша удаляется от животной грубости, уничтожаются и наши сомнения.
Пир кончился, расходится // Народ. Уснув, осталися // Под ивой наши странники, // И тут же спал Ионушка // Да несколько упившихся // Не
в меру мужиков. // Качаясь, Савва с Гришею // Вели домой родителя // И пели; в чистом воздухе // Над Волгой, как набатные, // Согласные и сильные // Гремели голоса:
Неточные совпадения
Быть можно дельным человеком // И думать о красе ногтей: // К чему бесплодно спорить с веком? // Обычай деспот меж людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, //
В своей одежде был педант // И то, что мы назвали франт. // Он три часа по крайней
мере // Пред зеркалами проводил // И из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, // Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет
в маскарад.
Он был любим… по крайней
мере // Так думал он, и был счастлив. // Стократ блажен, кто предан вере, // Кто, хладный ум угомонив, // Покоится
в сердечной неге, // Как пьяный путник на ночлеге, // Или, нежней, как мотылек, //
В весенний впившийся цветок; // Но жалок тот, кто всё предвидит, // Чья не кружится голова, // Кто все движенья, все слова //
В их переводе ненавидит, // Чье сердце опыт остудил // И забываться запретил!
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без
меры, по преданью, //
В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто любит более тебя, // Пусть пишет далее меня».
Запустить так имение, которое могло бы приносить по малой
мере пятьдесят тысяч годового доходу!» И, не будучи
в силах удержать справедливого негодования, повторял он: «Решительно скотина!» Не раз посреди таких прогулок приходило ему на мысль сделаться когда-нибудь самому, — то есть, разумеется, не теперь, но после, когда обделается главное дело и будут средства
в руках, — сделаться самому мирным владельцем подобного поместья.
Вместо вопросов: «Почем, батюшка, продали
меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» — говорили: «А что пишут
в газетах, не выпустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка, уже три года сидевшего
в остроге; пророк пришел неизвестно откуда
в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями, но после разорвет цепь и овладеет всем миром.