Неточные совпадения
Главное в учении Христа это то, что он всех людей признавал
братьями. Он видел в человеке
брата и потому любил всякого, кто бы он ни
был и какой бы он ни
был. Он смотрел не на внешнее, а на внутреннее. Он не смотрел на тело, а сквозь наряды богатого и лохмотья нищего видел бессмертную душу. В самом развращенном человеке он видел то, что могло этого самого падшего человека превратить в самого великого и святого человека, такого же великого и святого, каким
был он сам.
Бог
есть любовь; пребывающий в любви пребывает в боге, и бог в нем. Бога никто не видит нигде; но если мы любим друг друга, то он пребывает в нас, и любовь его в нас совершилась. Если кто говорит: люблю бога, но
брата своего ненавидит, тот лжец, ибо нелюбящий
брата своего, которого видит, как может он любить бога, которого не видит?
Братья,
будем любить друг друга, любовь от бога, и любящий каждый от бога и знает бога, потому что бог
есть любовь.
«
Братья,
будем любить друг друга. Любовь от бога, и любящий рожден от бога и знает бога. Нелюбящий не знает бога, потому что бог
есть любовь», — сказал Иоанн апостол.
Во всех людях — женщинах и мужчинах — живет дух божий. Какой же грех смотреть на носителя духа божия, как на средство удовольствия! Всякая женщина для мужчины прежде всего должна
быть сестрою, и всякий мужчина для женщины —
братом.
Вся христианская мораль в практическом ее приложении сводится к тому, чтобы считать всех
братьями, со всеми
быть равным, а для того, чтобы исполнить это, надо прежде всего перестать заставлять других работать на себя, а при нашем устройстве мира — пользоваться как можно менее работой, произведениями других, — тем, что приобретается за деньги, — как можно менее тратить денег, жить как можно проще.
Были два
брата: один служил у царя, а другой кормился трудом рук своих. Богатый
брат сказал раз бедному...
Однажды зимой Франциск шел с
братом Львом из Перузы к Порционкюлю;
было так холодно, что они дрожали от стужи. Франциск позвал Льва, который шел впереди, и сказал ему: «О
брат Лев, дай бог, чтобы наши
братья подавали по всей земле пример святой жизни: запиши, однако, что не в этом радость совершенная».
Пройдя еще далее, Франциск опять позвал Льва и сказал: «И еще запиши,
брат Лев, овечка божия, что если бы мы научились говорить на языках ангельских, если бы узнали течение звезд и если бы нам открылись все клады земли и мы познали бы все тайны жизни птиц, рыб, всех животных, людей, деревьев, камней и вод, — запиши, что и это не
было бы радостью совершенной».
И, пройдя еще немного, Франциск опять позвал
брата Льва и сказал ему: «Запиши еще, что если бы мы
были такими проповедниками, что обратили бы всех язычников в веру Христа, — запиши, что и в этом не
было бы радости совершенной».
И если мы тогда не обидимся и со смирением и любовью подумаем, что привратник прав, и мокрые, холодные и голодные пробудем в снегу и в воде до утра без ропота на привратника, — тогда,
брат Лев, только тогда
будет радость совершенная».
А между тем разве это могло
быть иначе с учением, которое среди людей, веровавших в то, что бог разделил людей на господ и рабов, на верных и неверных, на богатых и бедных, учило истинному равенству людей, тому, что все люди сыны бога, что все —
братья, что жизнь всех одинаково священна.
Не раз видел я под Севастополем, когда во время перемирия сходились солдаты русские и французские, как они, не понимая слов друг друга, все-таки дружески, братски улыбались, делая знаки, похлопывая друг друга по плечу или брюху. Насколько люди эти
были выше тех людей, которые устраивали войны и во время войны прекращали перемирие и, внушая добрым людям, что они не
братья, а враждебные члены разных народов, опять заставляли их убивать друг друга.
Христианин не может не знать, что благо его связано с благом людей не одного его народа, а с благом всех людей мира; он знает, что единство его со всеми людьми мира не может
быть нарушено чертою границы и распоряжениями правительств о принадлежности его к такому или другому народу. Он знает, что все люди везде
братья и потому все равны.
«И пришли раз к Иисусу Христу мать и
братья его и не могли никак свидеться, потому что много
было народу около Иисуса. И один человек увидал их, подошел к Иисусу и говорит: твои семейные, мать и
братья, стоят наружи, хотят с тобой повидаться.
Спрашивать о том, сколько раз надо прощать
брата, всё равно, что спрашивать человека, который знает, что
пить вино дурно, и решил никогда не
пить вина, спрашивать его, сколько раз нужно отказываться от вина, когда подносят. Если я решил не
пить, то не
буду пить, сколько бы раз ни подносили. То же и с прощением.
Не судите, да не судимы
будете. Ибо каким судом судите, таким
будете судимы; а какою мерою мерите, такою и вам
будут мерить. И что ты смотришь на сучок в глазе
брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь? Или, как скажешь
брату твоему: дай я выну сучок из глаза твоего; а вот в твоем глазе бревно? Лицемер, вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза
брата твоего.
С этого и надо начать: надо отрешиться от всего того, что нам не принадлежит, отрешиться настолько, чтобы оно не
было нашим хозяином, отрешиться от всего, что нужно телу, отрешиться от любви к богатству, к славе, к должностям, почестям, отрешиться от своих детей, жены,
братьев. Надо сказать себе, что всё это не твоя собственность.
Вы хотите, чтобы люди
были истинно
братьями, вы призываете их к законам их общей природы, вы боретесь против всякого притеснения, всякого беззакония, всякого лицемерия; вы призываете на землю царство справедливости, долга, правды, любви, — как же могут те, которых сила основана на противном, не подняться против вас!
Неточные совпадения
А что ж Онегин? Кстати,
братья! // Терпенья вашего прошу: // Его вседневные занятья // Я вам подробно опишу. // Онегин жил анахоретом; // В седьмом часу вставал он летом // И отправлялся налегке // К бегущей под горой реке; // Певцу Гюльнары подражая, // Сей Геллеспонт переплывал, // Потом свой кофе
выпивал, // Плохой журнал перебирая, // И одевался…
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И нашей
братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, // И всё одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о
былом: // Довольно,
пойте о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
Мечтам и годам нет возврата; // Не обновлю души моей… // Я вас люблю любовью
брата // И, может
быть, еще нежней. // Послушайте ж меня без гнева: // Сменит не раз младая дева // Мечтами легкие мечты; // Так деревцо свои листы // Меняет с каждою весною. // Так, видно, небом суждено. // Полюбите вы снова: но… // Учитесь властвовать собою: // Не всякий вас, как я, поймет; // К беде неопытность ведет».
И в одиночестве жестоком // Сильнее страсть ее горит, // И об Онегине далеком // Ей сердце громче говорит. // Она его не
будет видеть; // Она должна в нем ненавидеть // Убийцу
брата своего; // Поэт погиб… но уж его // Никто не помнит, уж другому // Его невеста отдалась. // Поэта память пронеслась, // Как дым по небу голубому, // О нем два сердца, может
быть, // Еще грустят… На что грустить?..
Но напрасно обрадовавшиеся
братья и сестры кидают с берега веревку и ждут, не мелькнет ли вновь спина или утомленные бореньем руки, — появление
было последнее.