Неточные совпадения
Рано, рано утром безжалостный
и, как всегда бывают люди в новой должности, слишком усердный Василий сдергивает одеяло
и уверяет, что пора ехать
и все уже готово. Как ни жмешься, ни хитришь, ни сердишься, чтобы хоть
еще на четверть часа продлить сладкий утренний сон, по решительному лицу Василья видишь, что он неумолим
и готов
еще двадцать раз сдернуть одеяло, вскакиваешь
и бежишь на двор умываться.
Солнце,
еще не скрытое облаками, ярко освещает ее мрачную фигуру
и серые полосы, которые от нее идут до самого горизонта.
Тревожные чувства тоски
и страха увеличивались во мне вместе с усилением грозы, но когда пришла величественная минута безмолвия, обыкновенно предшествующая разражению грозы, чувства эти дошли до такой степени, что, продолжись это состояние
еще четверть часа, я уверен, что умер бы от волнения.
Ветер
еще усиливается: гривы
и хвосты лошадей, шинель Василья
и края фартука принимают одно направление
и отчаянно развеваются от порывов неистового ветра.
— Ведь не всегда же мы будем жить вместе, — отвечала Катенька, слегка краснея
и пристально вглядываясь в спину Филиппа. — Маменька могла жить у покойницы вашей маменьки, которая была ее другом; а с графиней, которая, говорят, такая сердитая,
еще, бог знает, сойдутся ли они? Кроме того, все-таки когда-нибудь да мы разойдемся: вы богаты — у вас есть Петровское, а мы бедные — у маменьки ничего нет.
Случалось ли вам, читатель, в известную пору жизни, вдруг замечать, что ваш взгляд на вещи совершенно изменяется, как будто все предметы, которые вы видели до тех пор, вдруг повернулись к вам другой, неизвестной
еще стороной? Такого рода моральная перемена произошла во мне в первый раз во время нашего путешествия, с которого я
и считаю начало моего отрочества.
С приездом в Москву перемена моего взгляда на предметы, лица
и свое отношение к ним стала
еще ощутительнее.
Я был стыдлив от природы, но стыдливость моя
еще увеличивалась убеждением в моей уродливости. А я убежден, что ничто не имеет такого разительного влияния на направление человека, как наружность его,
и не столько самая наружность, сколько убеждение в привлекательности или непривлекательности ее.
Я был слишком самолюбив, чтобы привыкнуть к своему положению, утешался, как лисица, уверяя себя, что виноград
еще зелен, то есть старался презирать все удовольствия, доставляемые приятной наружностью, которыми на моих глазах пользовался Володя
и которым я от души завидовал,
и напрягал все силы своего ума
и воображения, чтобы находить наслаждения в гордом одиночестве.
Кроме Мими, в комнате бабушки находились
еще горничная Гаша, которая, как заметно было по ее гневному, раскрасневшемуся лицу, была сильно расстроена,
и доктор Блюменталь, маленький рябоватый человечек, который тщетно старался успокоить Гашу, делая ей глазами
и головой таинственные миротворные знаки.
Была ли это действительно его история или произведение фантазии, родившееся во время его одинокой жизни в нашем доме, которому он
и сам начал верить от частого повторения, или он только украсил фантастическими фактами действительные события своей жизни — не решил
еще я до сих пор.
Я бы умерла спокойно, ежели бы
еще раз посмотреть на него, на моего любимого сына; но бог не хочет этого», —
и он заплакал…
В день рождения Любочки, 13 декабря,
еще перед обедом приехали к нам княгиня Корнакова с дочерьми, Валахина с Сонечкой, Иленька Грап
и два меньших брата Ивиных.
Было уже двадцать минут третьего, а учителя истории не было
еще ни слышно, ни видно даже на улице, по которой он должен был прийти
и на которую я смотрел с сильным желанием никогда не видать его.
— Нет, это не он, это какой-то барин, — сказал он. — Подождем
еще до половины третьего, — прибавил он, потягиваясь
и в то же время почесывая маковку, как он это обыкновенно делал, на минуту отдыхая от занятий. — Ежели не придет
и в половине третьего, тогда можно будет сказать St.-Jérôme’у, чтобы убрать тетради.
За прошедший урок истории, которая всегда казалась мне самым скучным, тяжелым предметом, Лебедев жаловался на меня St.-Jérôme’у
и в тетради баллов поставил мне два, что считалось очень дурным. St.-Jérôme тогда
еще сказал мне, что ежели в следующий урок я получу меньше трех, то буду строго наказан. Теперь-то предстоял этот следующий урок,
и, признаюсь, я сильно трусил.
Едва успели мы, сойдя вниз, поздороваться со всеми гостями, как нас позвали к столу. Папа был очень весел (он был в выигрыше в это время), подарил Любочке дорогой серебряный сервиз
и за обедом вспомнил, что у него во флигеле осталась
еще бонбоньерка, приготовленная для именинницы.
Заметив, что всем девочкам,
и в особенности Сонечке, доставляло большое удовольствие видеть, как гувернантка с расстроенным лицом пошла в девичью зашивать свое платье, я решил доставить им это удовольствие
еще раз.
К крайнему оскорблению моего самолюбия, я понимал, что я лишний, остающийся, что про меня всякий раз должны были говорить: «Кто
еще остается?» — «Да Николенька; ну вот ты его
и возьми».
Голова моя закружилась от волнения; помню только, что я отчаянно бился головой
и коленками до тех пор, пока во мне были
еще силы; помню, что нос мой несколько раз натыкался на чьи-то ляжки, что в рот мне попадал чей-то сюртук, что вокруг себя со всех сторон я слышал присутствие чьих-то ног, запах пыли
и violette, [фиалки (фр.).] которой душился St.-Jérôme.
Она была влюблена в Василья, знавшего ее
еще тогда, когда она жила на воле,
и обещавшего
еще тогда на ней жениться.
Но поступки эти
и их последствия, казалось, были заслугою в глазах Маши
и увеличивали
еще ее любовь к нему.
За перегородкой долго
еще слышалось, как, продолжая бранить все
и всех
и проклинать свое житье, она швыряла свои вещи
и драла за уши свою любимую кошку; наконец дверь приотворилась,
и в нее вылетела брошенная за хвост, жалобно мяукавшая кошка.
— Ну чего, подлый человек, от нее добиваешься? — сказала она, толкая в дверь Василья, который торопливо встал, увидав ее. — Довел девку до евтого, да
еще пристаешь, видно, весело тебе, оголтелый, на ее слезы смотреть. Вон пошел. Чтобы духу твоего не было.
И чего хорошего в нем нашла? — продолжала она, обращаясь к Маше. — Мало тебя колотил нынче дядя за него? Нет, все свое: ни за кого не пойду, как за Василья Грускова. Дура!
Мне кажется, что ум человеческий в каждом отдельном лице проходит в своем развитии по тому же пути, по которому он развивается
и в целых поколениях, что мысли, служившие основанием различных философских теорий, составляют нераздельные части ума; но что каждый человек более или менее ясно сознавал их
еще прежде, чем знал о существовании философских теорий.
Мне тоже делают вопросы из некоторых предметов, но я оказываюсь весьма плох,
и профессора, видимо, стараются перед бабушкой скрыть мое незнание, что
еще более конфузит меня.
Впрочем, на меня мало
и обращают внимания: мне только пятнадцать лет, следовательно, остается
еще год до экзамена.
Володя возвращается. Все с нетерпением спрашивают его: «Что? хорошо? сколько?», но уже по веселому лицу его видно, что хорошо. Володя получил пять. На другой день с теми же желаниями успеха
и страхом провожают его,
и встречают с тем же нетерпением
и радостию. Так проходит девять дней. На десятый день предстоит последний, самый трудный экзамен — закона божьего, все стоят у окна
и еще с большим нетерпением ожидают его. Уже два часа, а Володи нет.
Любочка невысока ростом
и, вследствие английской болезни, у нее ноги до сих пор
еще гусем
и прегадкая талия.
Он
еще раз поцеловал ее
и, стараясь пересилить внутреннее волнение, подергивая плечом, вышел в дверь, ведущую через коридор в комнату Володи.
Маша покраснела
и еще более опустила голову.
Бабушки уже нет, но
еще в нашем доме живут воспоминания
и различные толки о ней. Толки эти преимущественно относятся до завещания, которое она сделала перед кончиной
и которого никто не знает, исключая ее душеприказчика, князя Ивана Иваныча. Между бабушкиными людьми я замечаю некоторое волнение, часто слышу толки о том, кто кому достанется,
и, признаюсь, невольно
и с радостью думаю о том, что мы получаем наследство.
Это не приходило нам в голову потому, что вздор, который мы говорили, был умный
и милый вздор; а в молодости
еще ценишь ум, веришь в него.
— Я
и скажу: я ушел потому, что был сердит на вас… не сердит, а мне досадно было. Просто: я всегда боюсь, что вы презираете меня за то, что я
еще очень молод.