Ни в чем с такою яркостью не выражается то ложное направление знания, которому следует современное общество, как то место, которое занимают в этом обществе учения тех великих
учителей жизни, по которым жило и образовывалось и продолжает жить и образовываться человечество.
Неточные совпадения
Но, рядом с этими истинными
учителями и благодетелями человечества, всегда были и теперь есть рассудители, покидающие цель рассуждения и вместо нее разбирающие вопрос о том, отчего происходит
жизнь, отчего вертится мельница.
С самых древних времен и в самых различных народах великие
учителя человечества открывали людям всё более и более ясные определения
жизни, разрешающие ее внутреннее противоречие, и указывали им истинное благо и истинную
жизнь, свойственные людям.
Фарисеи, не понимая того определения
жизни, которое дано людям теми
учителями, в преданиях которых они воспитаны, заменяют его своими лжетолкованиями о будущей
жизни и вместе с тем стараются скрыть от людей определения
жизни других просветителей человечества, выставляя их перед своими учениками в самом их грубом и жестоком извращении, полагая тем поддержать исключительный авторитет того учения, на котором они основывают свои толкования.
Если и западет тому или другому, бедному или богатому, сомнение в разумности такой
жизни, если тому и другому представится вопрос о том, зачем эта бесцельная борьба за свое существование, которое будут продолжать мои дети, или зачем эта обманчивая погоня за наслаждениями, которые кончаются страданиями для меня и для моих детей, то нет почти никакого вероятия, чтобы он узнал те определения
жизни, которые давным-давно даны были человечеству его великими
учителями, находившимися, за тысячи лет до него, в том же положении.
С древнейших времен учение о том, что признание своей
жизни в личности есть уничтожение
жизни и что отречение от блага личности есть единственный путь достижения
жизни, было проповедуемо великими
учителями человечества.
Вот то противоречивое представление
жизни, до которого дожило человечество еще до Соломона, до Будды, и к которому хотят возвратить его ложные
учители нашего времени.
«Нет смерти», говорили все великие
учители мира, и то же говорят, и
жизнью своей свидетельствуют миллионы людей, понявших смысл
жизни. И то же чувствует в своей душе, в минуту прояснения сознания, и каждый живой человек. Но люди, не понимающие
жизни, не могут не бояться смерти. Они видят её и верят в неё.
Я хотел бы, чтобы мне поверили читатели этой автобиографии, что я совсем не почтенный и не солидный человек, совсем не
учитель жизни, а лишь искатель истины и правды, бунтарь, экзистенциальный философ, понимая под этим напряженную экзистенциальность самого философа, но не учитель, не педагог, не руководитель.
Он почитал Конфуция, Будду, Соломона, Сократа, к мудрецам причислял и Иисуса Христа, но мудрецы не были для него культурой, а были
учителями жизни, и сам он хотел быть учителем жизни.
Я забывал все плохое, что видел в этих
учителях жизни, чувствовал только их спокойное упорство, за которым — мне казалось — скрыта непоколебимая вера учителей в свою правду, готовность принять за правду все муки.
Неточные совпадения
Учителей у него было немного: большую часть наук читал он сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки, так что и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука
жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.
— Нет, — упрямо, но не спеша твердил Федор Васильевич, мягко улыбаясь, поглаживая усы холеными пальцами, ногти их сияли, точно перламутр. — Нет, вы стремитесь компрометировать
жизнь, вы ее опыливаете-те-те чепухой. А
жизнь, батенька, надобно любить, именно — любить, как строгого, но мудрого
учителя, да, да! В конце концов она все делает по-хорошему.
Но, уезжая, он принимал от Любаши книжки, брошюрки и словесные поручения к сельским
учителям и земским статистикам, одиноко затерянным в селах, среди темных мужиков, в маленьких городах, среди стойких людей; брал, уверенный, что бумажками невозможно поджечь эту сыроватую
жизнь.
«Как она созрела, Боже мой! как развилась эта девочка! Кто ж был ее
учителем? Где она брала уроки
жизни? У барона? Там гладко, не почерпнешь в его щегольских фразах ничего! Не у Ильи же!..»
Они молча шли по дорожке. Ни от линейки
учителя, ни от бровей директора никогда в
жизни не стучало так сердце Обломова, как теперь. Он хотел что-то сказать, пересиливал себя, но слова с языка не шли; только сердце билось неимоверно, как перед бедой.