Неточные совпадения
Какими бы исследованиями и наблюдениями ни занимался
человек, для выражения своих наблюдений он обязан под каждым словом разуметь то, что всеми одинаково бесспорно разумеется, а не какое-либо такое понятие, которое ему нужно, но никак не сходится с основным, всем
известным понятием.
Но кроме тех
людей, которые понимали и понимают определения жизни, открытые
людям великими просветителями человечества, и живут ими, всегда было и есть огромное большинство
людей, которые в
известный период жизни, а иногда во всю свою жизнь, жили и живут одной животной жизнью, не только не понимая тех определений, которые служат разрешением противоречия человеческой жизни, но не видя даже и того противоречия ее, которое они разрешают.
И вот ложное учение, подставив под понятие всей жизни
человека,
известной ему в его сознании, видимую часть ее — животное существование, — начинает изучать эти видимые явления сначала в животном
человеке, потом в животных вообще, потом в растениях, потом в веществе, постоянно утверждая при этом, что изучаются не некоторые проявления, а сама жизнь.
Это: свечки на дощечках родителей для Китайцев; это — паломничество к
известным местам магометанина, —
известное количество молитвенных слов для Индейца; это — верность своему знамени и честь мундира для военного, дуэль для светского
человека, кровомщение для горца; это —
известные кушанья в
известные дни,
известного рода воспитание своих детей; это — визиты,
известное убранство жилищ,
известные празднованья похорон, родин, свадеб.
Сколько бы ни изучал
человек жизнь видимую, осязаемую, наблюдаемую им в себе и других, жизнь, совершающуюся без его усилий, — жизнь эта всегда останется для него тайной; он никогда из этих наблюдений не поймет эту несознаваемую им жизнь и наблюдениями над этой таинственной, всегда скрывающейся от него в бесконечность пространства и времени, жизнью никак не осветит свою истинную жизнь, открытую ему в его сознании и состоящую в подчинении его совершенно особенной от всех и самой
известной ему животной личности совершенно особенному и самому
известному ему закону разума, для достижения своего совершенно особенного и самого
известного ему блага.
Если же
люди употребляют свой разум на то, чтобы оправдывать и усиливать то животное, неблагое чувство, которое они называют любовью, придавая этому чувству уродливые размеры, то это чувство становится не только не добрым, но делает из
человека — давно
известная истина — самое злое и ужасное животное.
То, что
люди, не понимающие жизни, называют любовью, это только
известные предпочтения одних условий блага своей личности другим. Когда
человек, не понимающий жизни, говорит, что он любит свою жену или ребенка, или друга, он говорит только то, что присутствие в его жизни его жены, ребенка, друга увеличивает благо его личной жизни.
Чувства эти — предпочтения к
известным существам, как например, к своим детям или даже к
известным занятиям, например, к науке, к искусствам мы называем тоже любовью; но такие чувства предпочтения, бесконечно разнообразные, составляют всю сложность видимой, осязаемой животной жизни
людей и не могут быть называемы любовью, потому что они не имеют главного признака любви — деятельности, имеющей и целью и последствием благо.
Жизнь понимается не так, как она сознается разумным сознанием — как невидимое, но несомненное подчинение в каждое мгновение настоящего своего животного — закону разума, освобождающее свойственное
человеку благоволение ко всем
людям и вытекающую из него деятельность любви, а только как плотское существование в продолжении
известного промежутка времени, в определенных и устраиваемых нами, исключающих возможность благоволения ко всем
людям, условиях.
Людям мирского учения, направившим свой разум на устройство
известных условий существования, кажется, что увеличение блага жизни происходит от лучшего внешнего устройства своего существования. Лучшее же внешнее устройство их существования зависит от большего насилия над
людьми, прямо противоположного любви. Так что, чем лучше их устройство, тем меньше у них остается возможности любви, возможности жизни.
По этому взгляду разумное сознание
человека есть только случайность, сопутствующая
известному состоянию вещества; и потому то, что мы в своем сознании называем жизнью, есть призрак.
Действуют же или не действуют на
человека известные впечатления только потому, что он больше или меньше любит это, а не любит этого.
Только вследствие этой большей или меньшей степени любви и складывается в
человеке известный ряд таких, а не иных сознаний. Так что только свойство больше или меньше любить одно и не любить другое — и есть то особенное и основное ячеловека, в котором собираются в одно все разбросанные, прерывающиеся сознания. Свойство же это, хотя и развивается и в нашей жизни, вносится нами уже готовое в эту жизнь из какого-то невидимого и непознаваемого нами прошедшего.
И под словом этим часто разумеется особенность свойств каждого отдельного
человека, образующаяся вследствие
известных условий места и времени.
Но ведь стоит только понять, что то, что связывает все сознания в одно, что то, что и есть особенное я
человека, находится вне времени, всегда было и есть, и что то, что может прерываться, есть только ряд сознаний
известного времени, — чтобы было ясно, что уничтожение последнего по времени сознания, при плотской смерти, так же мало может уничтожить истинное человеческое я, как и ежедневное засыпание.
Человеку, понимающему свою жизнь, как
известное особенное отношение к миру, с которым он вступил в существование и которое росло в его жизни увеличением любви, верить в свое уничтожение всё равно, что
человеку, знающему внешние видимые законы мира, верить в то, что его нашла мать под капустным листом и что тело его вдруг куда-то улетит, так что ничего не останется.
Боязнь потери того, что одно есть, происходит только от того, что жизнь представляется
человеку нетолько в одном
известном ему, но невидимом, особенном отношении его разумного сознания к миру, но и в двух неизвестных ему, но видимых ему отношениях: его животного сознания и тела к миру.
Я и всякий живущий
человек — мы застаем себя в этом мире с
известным, определенным отношением к миру, с
известной степенью любви.
Я знаю, что пришел в эту жизнь с
известным знанием истины, и что чем больше было во мне заблуждений, тем больше было страданий моих и других
людей, чем больше я освобождался от заблуждений, тем меньше было страданий моих и других
людей и тем большего я достигал блага.
Неточные совпадения
Все было у них придумано и предусмотрено с необыкновенною осмотрительностию; шея, плечи были открыты именно настолько, насколько нужно, и никак не дальше; каждая обнажила свои владения до тех пор, пока чувствовала по собственному убеждению, что они способны погубить
человека; остальное все было припрятано с необыкновенным вкусом: или какой-нибудь легонький галстучек из ленты, или шарф легче пирожного,
известного под именем «поцелуя», эфирно обнимал шею, или выпущены были из-за плеч, из-под платья, маленькие зубчатые стенки из тонкого батиста,
известные под именем «скромностей».
Есть род
людей,
известных под именем:
люди так себе, ни то ни се, ни в городе Богдан, ни в селе Селифан, по словам пословицы.
Председатель, который был премилый
человек, когда развеселялся, обнимал несколько раз Чичикова, произнеся в излиянии сердечном: «Душа ты моя! маменька моя!» — и даже, щелкнув пальцами, пошел приплясывать вокруг него, припевая
известную песню: «Ах ты такой и этакой камаринский мужик».
Покой был
известного рода, ибо гостиница была тоже
известного рода, то есть именно такая, как бывают гостиницы в губернских городах, где за два рубля в сутки проезжающие получают покойную комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов, и дверью в соседнее помещение, всегда заставленною комодом, где устраивается сосед, молчаливый и спокойный
человек, но чрезвычайно любопытный, интересующийся знать о всех подробностях проезжающего.
В продолжение этого времени он имел удовольствие испытать приятные минуты,
известные всякому путешественнику, когда в чемодане все уложено и в комнате валяются только веревочки, бумажки да разный сор, когда
человек не принадлежит ни к дороге, ни к сиденью на месте, видит из окна проходящих плетущихся
людей, толкующих об своих гривнах и с каким-то глупым любопытством поднимающих глаза, чтобы, взглянув на него, опять продолжать свою дорогу, что еще более растравляет нерасположение духа бедного неедущего путешественника.