Для человека, понимающего жизнь как подчинение своей личности закону разума, боль не только не есть зло, но есть необходимое условие, как его животной, так и разумной жизни. Не
будь боли, животная личность не имела бы указания отступлений от своего закона; не испытывай страданий разумное сознание, человек не познал бы истины, не знал бы своего закона.
Неточные совпадения
Причина страдания для животного
есть нарушение закона жизни животной, нарушение это проявляется сознанием
боли, и деятельность, вызванная нарушением закона, направлена на устранение
боли; для разумного сознания причина страдания
есть нарушение закона жизни разумного сознания; нарушение это проявляется сознанием заблуждения, греха, и деятельность, вызванная нарушением закона, направлена на устранение заблуждения — греха.
Ведь кто не знает, что самое первое ощущение нами
боли есть первое и главное средство и сохранения нашего тела и продолжения нашей животной жизни, что, если бы этого не
было, то мы все детьми сожгли бы для забавы и изрезали бы всё свое тело.
И пока
боль служит обереганием личности, как это происходит в ребенке,
боль эта не может
быть тою ужасающею мукой, какою мы знаем
боль в те времена, когда мы находимся в полной силе разумного сознания и противимся
боли, признавая ее тем, чего не должно
быть.
Боль в животном и в ребенке
есть очень определенная и небольшая величина, никогда не доходящая до той мучительности, до которой она доходит в существе, одаренном разумным сознанием.
В те времена, когда не проснулось еще разумное сознание и
боль служит только ограждением личности, она не мучительна; в те же времена, когда в человеке
есть возможность разумного сознания, она
есть средство подчинения животной личности разуму и по мере пробуждения этого сознания становится всё менее и менее мучительной.
Увеличение
боли, стало-быть, очень точно определенная величина, не могущая выдти из своих пределов.
Мы все знаем, как может человек, покоряясь
боли, признавая
боль тем, что должно
быть, свести ее до нечувствительности, до испытания даже радости в перенесении ее. Не говоря уже о мучениках, о Гусе, певшем на костре, — простые люди только из желания выказать свое мужество переносят без крика и дергания считающиеся самыми мучительными операции. Предел увеличения
боли есть, предела же уменьшения ее ощущения нет.
Мучения
боли действительно ужасны для людей, положивших свою жизнь в плотском существовании. Да как же им и не
быть ужасными, когда та сила разума, данная человеку для уничтожения мучительности страданий, направлена только на то, чтобы увеличивать ее?
Как у Платона
есть миф о том, что Бог определил сперва людям срок жизни 70 лет, но потом, увидав, что людям хуже от этого, переменил на то, что
есть теперь, т. е. сделал так, что люди не знают часа своей смерти, — так точно верно определял бы разумность того, что
есть, миф о том, что люди сначала
были сотворены без ощущения
боли, но что потом для их блага сделано то, что теперь
есть.
Изменятся способы борьбы, все сделается более тонким, и внутренним, преодолеются слишком грубые и внешние методы, но и тогда
будет боль движения и борьбы, счастливого покоя и бездвижности, благодатного экилибра не наступит.
Но разве эта толстая Александра не потянулась за ней тоже свои космы обрезывать, и уже не по злости, не по капризу, а искренно, как дура, которую Аглая же и убедила, что без волос ей спать будет покойнее и голова не
будет болеть?
Неточные совпадения
Нет: рано чувства в нем остыли; // Ему наскучил света шум; // Красавицы не долго
были // Предмет его привычных дум; // Измены утомить успели; // Друзья и дружба надоели, // Затем, что не всегда же мог // Beef-steaks и страсбургский пирог // Шампанской обливать бутылкой // И сыпать острые слова, // Когда
болела голова; // И хоть он
был повеса пылкой, // Но разлюбил он наконец // И брань, и саблю, и свинец.
— Нет, Платон Михайлович, — сказал Хлобуев, вздохнувши и сжавши крепко его руку, — не гожусь я теперь никуды. Одряхлел прежде старости своей, и поясница
болит от прежних грехов, и ревматизм в плече. Куды мне! Что разорять казну! И без того теперь завелось много служащих ради доходных мест. Храни бог, чтобы из-за меня, из-за доставки мне жалованья прибавлены
были подати на бедное сословие: и без того ему трудно при этом множестве сосущих. Нет, Платон Михайлович, бог с ним.
Поцелуи с обеих сторон так
были сильны, что у обоих весь день почти
болели передние зубы.
— Нехорошо, нехорошо, — сказал Собакевич, покачав головою. — Вы посудите, Иван Григорьевич: пятый десяток живу, ни разу не
был болен; хоть бы горло
заболело, веред или чирей выскочил… Нет, не к добру! когда-нибудь придется поплатиться за это. — Тут Собакевич погрузился в меланхолию.
— То
есть не то чтобы… видишь, в последнее время, вот как ты
заболел, мне часто и много приходилось об тебе поминать… Ну, он слушал… и как узнал, что ты по юридическому и кончить курса не можешь, по обстоятельствам, то сказал: «Как жаль!» Я и заключил… то
есть все это вместе, не одно ведь это; вчера Заметов… Видишь, Родя, я тебе что-то вчера болтал в пьяном виде, как домой-то шли… так я, брат, боюсь, чтоб ты не преувеличил, видишь…