Неточные совпадения
Не
говоря уже о том напыщенном, бесхарактерном
языке короля Лира, таком же, каким
говорят все короли Шекспира, читатель или зритель не может верить тому, чтобы король, как бы стар и глуп он ни был, мог поверить словам злых дочерей, с которыми он прожил всю их жизнь, и не поверить любимой дочери, а проклясть и прогнать ее; и потому зритель или читатель не может и разделять чувства лиц, участвующих в этой неестественной сцене.
Эдгар все в виде юродивого
говорит искусственным
языком о превратностях судьбы, о выгодах низкой доли.
Потом к нему в степь, почему-то в то самое место, где он находится, приходит ослепленный Глостер, его отец, ведомый стариком, и
говорит тем особенным шекспировским
языком, главная особенность которого в том, что мысли зарождаются или из созвучия слов, или из контрастов, тоже о превратностях судьбы.
«Если бы у меня, —
говорит он, — были все ваши
языки и глаза, я так употребил бы их, что небеса треснули бы».
С самого начала при чтении какой бы то ни было драмы Шекспира я тотчас же с полной очевидностью убеждался, что у Шекспира отсутствует главное, если не единственное средство изображения характеров, «
язык», то есть то, чтобы каждое лицо
говорило своим, свойственным его характеру,
языком.
Все лица Шекспира
говорят не своим, а всегда одним и тем же шекспировским, вычурным, неестественным
языком, которым не только не могли
говорить изображаемые действующие лица, но никогда нигде не могли
говорить никакие живые люди.
Но мало того, что все лица
говорят так, как никогда не
говорили и не могли
говорить живые люди, они все страдают общим невоздержанием
языка.
Говорят же все совершенно одинаково. Лир бредит точно так, как, притворяясь, бредит Эдгар. Так же
говорят и Кент и шут. Речи одного лица можно вложить в уста другого, и по характеру речи невозможно узнать того, кто
говорит. Если и есть различие в
языке, которым
говорят лица Шекспира, то это только различные речи, которые произносит за свои лица Шекспир же, а не его лица.
Так, Шекспир
говорит за королей всегда одним и тем же дутым, пустым
языком.
Так что
языка живых лиц, того
языка, который в драме есть главное средство изображения характеров, нет у Шекспира. (Если средством выражения характеров могут быть и жесты, как в балете, то это только побочное средство.) Если же лица
говорят что попало и как попало, и все одним и тем же
языком, как это происходит у Шекспира, то теряется даже и действие жестов. И потому, что бы ни
говорили слепые хвалители Шекспира, у Шекспира нет изображения характеров.
Те же лица, которые в его драмах выделяются как характеры, суть характеры, заимствованные им из прежних сочинений, послуживших основой его драм, и изображаются большей частью не драматическим способом, состоящим в том, чтобы заставить каждое лицо
говорить своим
языком, а эпическим способом — рассказа одних лиц про свойства других.
Естественно же и характерно это лицо потому, что оно из всех лиц Шекспира одно
говорит свойственным его характеру
языком.
Говорит же он свойственным его характеру
языком потому, что
говорит тем самым шекспировским
языком, наполненным несмешными шутками и незабавными каламбурами, который, будучи несвойственен всем другим лицам Шекспира, совершенно подходит к хвастливому, изломанному, развращенному характеру пьяного Фальстафа.
Как ни неестественны положения, в которые он ставит свои лица, как ни несвойствен им тот
язык, которым он заставляет
говорить их, как ни безличны они, самое движение чувства: увеличение его, изменение, соединение многих противоречащих чувств выражаются часто верно и сильно в некоторых сценах Шекспира и в игре хороших актеров вызывают, хотя на короткое время, сочувствие к действующим лицам.
Но как ни сильно может быть выражено в одной сцене движение чувства, одна сцена не может дать характера лица, когда это лицо после верного восклицания или жеста начинает продолжительно
говорить не своим
языком, но по произволу автора ни к чему не нужные и не соответствующие его характеру речи.
Галактион вскочил со стула и посмотрел на отца совсем дикими глазами. О, как он сейчас его ненавидел, органически ненавидел вот за эту безжалостность, за смех, за самоуверенность, — ведь это была его собственная несчастная судьба, которая смеялась над ним в глаза. Потом у него все помутилось в голове. Ему так много было нужно сказать отцу, а выходило совсем другое, и
язык говорил не то. Галактион вдруг обессилел и беспомощно посмотрел кругом, точно искал поддержки.
Ему мерещится то талия, которой он касался руками, то томный, продолжительный взор, который бросили ему, уезжая, то горячее дыхание, от которого он таял в вальсе, или разговор вполголоса у окна, под рев мазурки, когда взоры так искрились,
язык говорил бог знает что.
Неточные совпадения
Александр Петрович имел дар слышать природу русского человека и знал
язык, которым нужно
говорить с ним.
Француз или немец век не смекнет и не поймет всех его особенностей и различий; он почти тем же голосом и тем же
языком станет
говорить и с миллионщиком, и с мелким табачным торгашом, хотя, конечно, в душе поподличает в меру перед первым.
Я понял его: бедный старик, в первый раз от роду, может быть, бросил дела службы для собственной надобности,
говоря языком бумажным, — и как же он был награжден!
Тут несколько точек, ибо рассудок уже ничего не
говорит, а
говорят большею частью:
язык, глаза и вслед за ними сердце, если оно имеется.
— Нельзя же было кричать на все комнаты о том, что мы здесь
говорили. Я вовсе не насмехаюсь; мне только
говорить этим
языком надоело. Ну куда вы такая пойдете? Или вы хотите предать его? Вы его доведете до бешенства, и он предаст себя сам. Знайте, что уж за ним следят, уже попали на след. Вы только его выдадите. Подождите: я видел его и
говорил с ним сейчас; его еще можно спасти. Подождите, сядьте, обдумаем вместе. Я для того и звал вас, чтобы
поговорить об этом наедине и хорошенько обдумать. Да сядьте же!