Неточные совпадения
Особенность этого господина состояла еще в
том,
что он изредка издавал странные звуки, похожие на откашливанье или на начатый и оборванный смех.
Купец объявил сначала о
том,
что он едет в свое имение, которое отстоит только на одну станцию; потом, как всегда, заговорили сначала о ценах, о торговле, говорили, как всегда, о
том, как Москва нынче торгует, потом заговорили о Нижегородской ярманке.
— Затем она прямо объявила своему супругу, — улыбаясь, говорил адвокат в
то время, как я проходил мимо него, —
что она не может, да и не желает жить с ним, так как…
Адвокат говорил о
том, как вопрос о разводе занимал теперь общественное мнение в Европе, и как у нас всё чаще и чаще являлись такие же случаи. Заметив,
что его голос один слышен, адвокат прекратил свою речь и обратился к старику.
— Неужели же лучше так жениться, как в старину, когда жених и невеста и не видали даже друг друга? — продолжала она, по привычке многих дам отвечая не на слова своего собеседника, а на
те слова, которые она думала,
что он скажет.
— Прежде этого не разбирали, — внушительным тоном сказал старик, — нынче только завелось это. Как
что, она сейчас говорит: «я от тебя уйду». У мужиков на
что, и
то эта самая мода завелась. «На, — говорит, — вот тебе твои рубахи и портки, а я пойду с Ванькой, он кудрявей тебя». Ну вот и толкуй. А в женщине первое дело страх должен быть.
— Ведь главное
то,
чего не понимают такие люди, — сказала дама, — это
то,
что брак без любви не есть брак,
что только любовь освящает брак, и
что брак истинный только
тот, который освящает любовь.
— Они говорят, — вступился адвокат, указывая на даму, —
что брак должен вытекать, во-первых, из привязанности, любви, если хотите, и
что если налицо есть таковая,
то только в этом случае брак представляет из себя нечто, так сказать, священное. Затем,
что всякий брак, в основе которого не заложены естественные привязанности — любовь, если хотите, не имеет в себе ничего нравственно-обязательного. Так ли я понимаю? — обратился он к даме.
— Да ведь это только в романах, а в жизни никогда. В жизни бывает это предпочтение одного перед другими на года,
что очень редко, чаще на месяцы, а
то на недели, на дни, на часы, — говорил он, очевидно зная,
что он удивляет всех своим мнением, и довольный этим.
— Да-с, я знаю, — перекрикивал нас седой господин, — вы говорите про
то,
что считается существующим, а я говорю про
то,
что есть. Всякий мужчина испытывает
то,
что вы называете любовью, к каждой красивой женщине.
— Нет, нету. Если допустить даже,
что мужчина и предпочел бы известную женщину на всю жизнь,
то женщина-то, по всем вероятиям, предпочтет другого, и так всегда было и есть на свете, — сказал он и достал папиросочницу и стал закуривать.
— Нет-с, не может быть, — возразил он, — так же как не может быть,
что в возу гороха две замеченные горошины легли бы рядом. Да кроме
того, тут не невероятность одна, тут, наверное, пресыщение. Любить всю жизнь одну или одного — это всё равно,
что сказать,
что одна свечка будет гореть всю жизнь, — говорил он, жадно затягиваясь.
— Но позвольте, — сказал адвокат, — факт противоречит
тому, чтò вы говорите. Мы видим,
что супружества существуют,
что всё человечество или большинство его живет брачной жизнью, и многие честно проживают продолжительную брачную жизнь.
—
То вы говорите,
что брак основывается на любви, когда же я выражаю сомнение в существовании любви, кроме чувственной, вы мне доказываете существование любви
тем,
что существуют браки. Да брак-то в наше время один обман!
— Удовольствие небольшое. Я Позднышев,
тот, с которым случился
тот критический эпизод, на который вы намекаете,
тот эпизод,
что он жену убил, — сказал он, оглядывая быстро каждого из нас.
На станции этой господин с дамой перешли в другой вагон, о
чем они переговаривались еще раньше с кондуктором. Приказчик устроился на лавочке и заснул. Позднышев же всё курил и пил заваренный еще на
той станции чай.
— Да всё про
то же: про эту любовь ихнюю и про
то,
что это такое. Вы не хотите спать?
— Так хотите, я вам расскажу, как я этой любовью самой был приведен к
тому,
что со мной было.
Ну, всё равно, вы простите меня, — продолжал он, — но дело в
том,
что это ужасно, ужасно, ужасно!
—
Та пучина заблуждения, в которой мы живем относительно женщин и отношений к ним. Да-с, не могу спокойно говорить про это, и не потому,
что со мной случился этот эпизод, как он говорил, а потому,
что с
тех пор, как случился со мной этот эпизод, у меня открылись глаза, и я увидал всё совсем в другом свете. Всё навыворот, всё навыворот!..
Так изволите видеть, вот как и когда началось
то,
что привело меня к моему эпизоду.
И я, пятнадцатилетний мальчишка, осквернил себя самого и содействовал осквернению женщины, вовсе не понимая
того,
что я делал.
Я ведь ни от кого от старших не слыхал, чтоб
то,
что я делал, было дурно.
— А оттого,
что если бы 0,01
тех усилий, которые положены на лечение сифилиса, были положены на искоренение разврата, сифилиса давно не было бы и помину.
Дело в
том,
что со мной, да и с 0,9, если не больше, не только нашего сословия, но всех, даже крестьян, случилось
то ужасное дело,
что я пал не потому,
что я подпал естественному соблазну прелести известной женщины.
Нет, никакая женщина не соблазнила меня, а я пал потому,
что окружающая меня среда видела в
том,
что было падение, одни — самое законное и полезное для здоровья отправление, другие — самую естественную и не только простительную, но даже невинную забаву для молодого человека.
Я и не понимал,
что тут есть падение, я просто начал предаваться
тем отчасти удовольствиям, отчасти потребностям, которые свойственны, как мне было внушено, известному возрасту, начал предаваться этому разврату, как я начал пить, курить.
Я стал
тем,
что называют блудником.
Должно бы быть
то,
что, когда в общество к моей сестре, дочери вступит такой господин, я, зная его жизнь, должен подойти к нему, отозвать в сторону и тихо сказать: «голубчик, ведь я знаю, как ты живешь, как проводишь ночи и с кем.
Уйди!» Так должно бы быть; а есть
то,
что, когда такой господин является и танцует, обнимая ее, с моей сестрой, дочерью, мы ликуем, если он богат и с связями.
И он несколько раз издал свои странные звуки и взялся за чай. Чай был страшно крепкий, не было воды, чтобы его разбавить. Я чувствовал,
что меня волновали особенно выпитые мною два стакана. Должно быть, и на него действовал чай, потому
что он становился всё возбужденнее и возбужденнее. Голос его становился всё более и более певучим и выразительным. Он беспрестанно менял позы,
то снимал шапку,
то надевал ее, и лицо его странно изменялось в
той полутьме, в которой мы сидели.
В один вечер, после
того как мы ездили в лодке и ночью, при лунном свете, ворочались домой, и я сидел рядом с ней и любовался ее стройной фигурой, обтянутой джерси, и ее локонами, я вдруг решил,
что это она. Мне показалось в этот вечер,
что она понимает всё, всё, чтò я чувствую и думаю, а
что чувствую я и думаю самые возвышенные вещи. В сущности же было только
то,
что джерси было ей особенно к лицу, также и локоны, и
что после проведенного в близости с нею дня захотелось еще большей близости.
Удивительное дело, какая полная бывает иллюзия
того,
что красота есть добро. Красивая женщина говорит глупости, ты слушаешь и не видишь глупости, а видишь умное. Она говорит, делает гадости, и ты видишь что-то милое. Когда же она не говорит ни глупостей ни гадостей, а красива,
то сейчас уверяешься,
что она чудо как умна и нравственна.
Сначала притворяются перед девушками в
том,
что того распутства, которое наполняет половину жизни наших городов и деревень даже,
что этого распутства совсем нет.
— Нет, впрочем так лучше, так лучше! — вскрикнул он. — Поделом мне! Но не в
том дело. Я хотел сказать,
что обмануты тут ведь только одни несчастные девушки. Матери же знают это, особенно матери, воспитанные своими мужьями, знают это прекрасно. И притворяясь,
что верят в чистоту мужчин, они на деле действуют совсем иначе. Они знают, на какую удочку ловить мужчин для себя и для своих дочерей.
Скажите опытной кокетке, задавшей себе задачу пленить человека,
чем она скорее хочет рисковать:
тем, чтобы быть в присутствии
того, кого она прельщает, изобличенной во лжи, жестокости, даже распутстве, или
тем, чтобы показаться при нем в дурно сшитом и некрасивом платье, — всякая всегда предпочтет первое.
Женщины, особенно прошедшие мужскую школу, очень хорошо знают,
что разговоры о высоких предметах — разговорами, а
что нужно мужчине тело и всё
то,
что выставляет его в самом заманчивом свете; и это самое и делается.
Поймать же меня легко было, потому
что я воспитан был в
тех условиях, при которых, как огурцы на парах, выгоняются влюбляющиеся молодые люди.
От этого-то меня и мучает
то,
что никто этого не знает, а говорят такие глупости, как вон
та барыня.
А новое
то,
что девы сидят, а мужчины, как на базар, ходят и выбирают.
Если нашли,
что сватовство унизительно,
то уж это в 1000 раз больше.
Скажите какой-нибудь матушке или самой девушке правду,
что она только
тем и занята, чтобы ловить жениха.
— Это самое,
то,
что я хочу сказать вам, это-то и объясняет
то необыкновенное явление,
что, с одной стороны, совершенно справедливо
то,
что женщина доведена до самой низкой степени унижении, с другой стороны, —
что она властвует.
Не в
том отсутствие прав женщины,
что она не может вотировать или быть судьей — заниматься этими делами не составляет никаких прав, — а в
том, чтобы в половом общении быть равной мужчине, иметь право пользоваться мужчиной и воздерживаться от него по своему желанию, по своему желанию избирать мужчину, а не быть избираемой.
Я уверен,
что придет время, и, может быть, очень скоро,
что люди поймут это и будут удивляться, как могло существовать общество, в котором допускались такие нарушающие общественное спокойствие поступки, как
те прямо вызывающие чувственность украшения своего тела, которые допускаются для женщин в нашем обществе.
Я был
то,
что называется влюблен.
Другое,
чем я гордился, было
то,
что другие женились с намерением вперед продолжать жить в таком же многоженстве, в каком они жили до брака; я же имел твердое намерение держаться после свадьбы единобрачия, и не было пределов моей гордости перед собой за это.
Ведь если бы мы были животные,
то так бы и знали,
что говорить нам не полагается; а тут, напротив, говорить надо и нечего, потому
что занимает не
то,
что разрешается разговорами.
Ведь вы поймите,
что если женятся по Домострою, как говорил этот старик,
то пуховики, приданое, постель — всё это только подробности, сопутствующие таинству.
Но у нас, когда из десяти брачущихся едва ли есть один, которой не только не верит в таинство, но не верит даже в
то,
что то,
что он делает, есть некоторое обязательство, когда из ста мужчин едва ли один есть уже неженатый прежде и из пятидесяти один, который вперед не готовился бы изменять своей жене при всяком удобном случае, когда большинство смотрит на поездку в церковь только как на особенное условие обладания известной женщиной, — подумайте, какое ужасное значение получают при этом все эти подробности.