Неточные совпадения
— Я знаю, отчего ты это говоришь, — продолжает отъезжающий. —
Быть любимым по-твоему
такое же счастье, как любить,
и довольно на всю жизнь, если раз достиг его.
Мне казалось, что наконец-то вот я полюбил, а потом увидал, что это
была невольная ложь, что
так любить нельзя,
и не мог итти далее; а она пошла.
— Не любил! Да, правда, не любил. Да
есть же во мне желание любить, сильнее которого нельзя иметь желанья! Да опять,
и есть ли
такая любовь? Всё остается что-то недоконченное. Ну, да чтò говорить! Напутал, напутал я себе в жизни. Но теперь всё кончено, ты прав.
И я чувствую, что начинается новая жизнь.
И отъезжающий стал говорить об одном себе, не замечая того, что другим не
было это
так интересно, как ему. Человек никогда не бывает
таким эгоистом, как в минуту душевного восторга. Ему кажется, что нет на свете в эту минуту ничего прекраснее
и интереснее его самого.
— Нет, всё-таки скажу… Надо
и можно
быть откровенным с тобой, потому что я тебя люблю… Ты ведь любишь ее? Я всегда это думал… да?
Отъезжавшему казалось тепло, жарко от шубы. Он сел на дно саней, распахнулся,
и ямская взъерошенная тройка потащилась из темной улицы в улицу мимо каких-то невиданных им домов. Оленину казалось, что только отъезжающие ездят по этим улицам. Кругом
было темно, безмолвно, уныло, а в душе
было так полно воспоминаний, любви, сожалений
и приятных давивших слез…
Однако, я думаю, Андрей управляющий очень
был бы озадачен, что я на ты с
таким господином, как Сашка Б***, полковником
и флигель-адъютантом…
Он подумал, что горы
и облака имеют совершенно одинаковый вид
и что особенная красота снеговых гор, о которых ему толковали,
есть такая же выдумка, как музыка Баха
и любовь к женщине, в которые он не верил, —
и он перестал дожидаться гор.
Дядя Ерошка
был огромного роста казак, с седою как лунь широкою бородой
и такими широкими плечами
и грудью, что в лесу, где не с кем
было сравнить его, он казался невысоким:
так соразмерны
были все его сильные члены.
— Дядя! Ау! Дядя! — резко крикнул сверху Лука, обращая на себя внимание,
и все казаки оглянулись на Лукашку. — Ты к верхнему протоку сходи, там табун важный ходит. Я не вру. Пра! Намеднись наш казак одного стрелил. Правду говорю, — прибавил он, поправляя за спиной винтовку
и таким голосом, что видно
было, что он не смеется.
Он
был малый некрасивый, худенький, мозглявый, с визгливым голосом, который
так и звенел в ушах. Они
были соседи
и товарищи с Лукою. Лукашка сидел по-татарски на траве
и улаживал петли.
— Чего
будет? Вот гляди! Гляди сюда, — сказал Лукашка, схватывая его за плеча
и пригибая к себе с
такою силой, что Ергушов охнул.
Лукашка сидел один, смотрел на отмель
и прислушивался, не слыхать ли казаков; но до кордона
было далеко, а его мучило нетерпенье; он
так и думал, что вот уйдут те абреки, которые шли с убитым. Как на кабана, который ушел вечером, досадно
было ему на абреков, которые уйдут теперь. Он поглядывал то вокруг себя, то на тот берег, ожидая вот-вот увидать еще человека,
и, приладив подсошки, готов
был стрелять. О том, чтобы его убили, ему
и в голову не приходило.
— Чорт их знает! Тьфу! Хозяина настоящего нету, на какую — то кригу, [«Кригой» называется место у берега, огороженное плетнем для ловли рыбы.] говорят, пошел. А старуха
такая дьявол, что упаси Господи, — отвечал Ванюша, хватаясь за голову. — Как тут жить
будет, я уж не знаю. Хуже татар, ей-Богу. Даром что тоже христиане считаются. На что татарин,
и тот благородней. «На кригу пошел»! Какую кригу выдумали, неизвестно! — заключил Ванюша
и отвернулся.
— Да еще много
таких будет», — вслед затем пришло ему в голову,
и он отворил другую дверь в хату.
Оленин сначала думал, что изнуренное храброе кавказское воинство, которого он
был членом,
будет принято везде, особенно казаками, товарищами по войне, с радостью,
и потому
такой прием озадачил его. Не смущаясь однако, он хотел объяснить, что он намерен платить за квартиру, но старуха не дала договорить ему.
Мышцы ног, рук
и плеч
были так полны
и бочковаты, как бывают только у молодого человека.
— А это значит: хорошо, по-грузински. А я
так говорю, поговорка моя, слово любимое: карга; карга,
так и говорю, значит шутю. Да что, отец мой, чихирю-то вели поднесть. Солдат драбант
есть у тебя?
Есть? Иван! — закричал старик. — Ведь у вас что ни солдат, то Иван. Твой Иван, что ли?
Он думал, что это не по-русски
и что у них в дворне то-то смеху
было бы, кабы
такую девку увидали.
— А то бают еще, девкам постелю стлать велено для солдатов
и чихирем с медом
поить, — сказал Назарка, отставляя ногу как Лукашка
и так же, как он, сбивая на затылок папаху.
— Да, им хорошо, как две хаты
есть, — вмешалась за Марьяну старуха: — а вот к Фомушкиным тоже ихнего начальника отвели,
так, бают, весь угол добром загородил, а с своею семьей деваться некуда. Слыхано ли дело, целую орду в станицу пригнали! Что
будешь делать, — сказала она. —
И каку черную немочь они тут работать
будут!
Мерный топот шагов на конце улицы прервал хохот. Три солдата в шинелях, с ружьями на плечо шли в ногу на смену к ротному ящику. Ефрейтор, старый кавалер, сердито глянув на казаков, провел солдат
так, что Лукашка с Назаркой, стоявшие на самой дороге, должны
были посторониться. Назарка отступил, но Лукашка, только прищурившись, оборотил голову
и широкую спину
и не тронулся с места.
— Ты не смейся надо мной, Марьяна! Ей-Богу! Что ж, что у меня душенька
есть? А чорт ее возьми! Только слово скажи, уж
так любить
буду — чтò хошь, то
и сделаю. Вон они! (
И он погремел деньгами в кармане.) Теперь заживем. Люди радуются, а я что? Не вижу от тебя радости никакой, Марьянушка!
— А уставщики наши. А муллу или кадия татарского послушай. Он говорит: «вы неверные, гяуры, зачем свинью
едите?» Значит, всякий свой закон держит. А по-моему всё одно. Всё Бог сделал на радость человеку. Ни в чем греха нет. Хоть с зверя пример возьми. Он
и в татарскомъ камыше,
и в нашем живет. Куда придет, там
и дом. Что Бог дал, то
и лопает. А наши говорят, что за это
будем сковороды лизать. Я
так думаю, что всё одна фальшь, — прибавил он, помолчав.
— Да что уставщики говорят. У нас, отец мой, в Червленой, войсковой старшина — кунак мне
был. Молодец
был, как
и я,
такой же. Убили его в Чечнях.
Так он говорил, что это всё уставщики из своей головы выдумывают. Сдохнешь, говорит, трава вырастет на могилке, вот
и всё. — Старик засмеялся. — Отчаянный
был.
Хоть то в пример возьми: человек по следу пройдет, не заметит, а свинья как наткнется на твой след,
так сейчас отдует
и прочь; значит, ум в ней
есть, что ты свою вонь не чувствуешь, а она слышит.
— — Дядя Ерошка прост
был, ничего не жалел. Зато у меня вся Чечня кунаки
были. Приедет ко мне какой кунак, водкой пьяного
напою, ублажу, с собой спать положу, а к нему поеду, подарок, пешкеш, свезу. Так-то люди делают, а не то что как теперь: только
и забавы у ребят, что семя грызут, да шелуху плюют, — презрительно заключил старик, представляя в лицах, как грызут семя
и плюют шелуху нынешние казаки.
— Хочешь
быть молодцом,
так будь джигит, а не мужик. А то
и мужик лошадь купит, денежки отвалит
и лошадь возьмет.
— Да ведь
и так скучно, дядя, в станице или на кордоне; а разгуляться поехать некуда. Все народ робкий. Вот хоть бы Назар. Намедни в ауле
были;
так Гирей-хан в Ногаи звал за конями, никто не поехал; а одному как же?
— Скупой! Не люблю, — отвечал старик. — Издохнет, всё останется. Для кого копит? Два дома построил. Сад другой у брата оттягал. Ведь тоже
и по бумажным делам какая собака! Из других станиц приезжают к нему бумаги писать. Как напишет,
так как раз
и выйдет. В самый раз сделает. Да кому копить-то? Всего один мальчишка да девка; замуж отдаст, никого не
будет.
— Какое приданое? Девку берут, девка важная. Да ведь
такой чорт, что
и отдать-то еще за богатого хочет. Калым большой содрать хочет. Лука
есть казак, сосед мне
и племянник, молодец малый, чтò чеченца убил, давно уж сватает;
так все не отдает. То, другое да третье; девка молода, говорит. А я знаю, что думает. Хочет, чтобы покла̀нялись. Нынче чтò сраму
было за девку за эту. А всё Лукашке высватают. Потому первый казак в станице, джигит, абрека убил, крест дадут.
Такой-то
и я
был, отец мой.
Я шапку снял, да в мурло ей
и сунул:
так сразу узнала по рубцу, что на шапке
был.
Карагачевый
и чинаровый лес с обеих сторон
был так густ
и заросл, что ничего нельзя
было видеть через него.
Уж сумерками Оленин вернулся с стариком, усталый, голодный
и сильный. Обед
был готов. Он
поел,
выпил с стариком,
так что ему стало тепло
и весело,
и вышел на крылечко. Опять перед глазами подымались горы на закате. Опять старик рассказывал свои бесконечные истории про охоту, про абреков, про душенек, про беззаботное, удалое житье. Опять Марьяна красавица входила, выходила
и переходила через двор. Под рубахой обозначалось могучее девственное тело красавицы.
Однако нельзя
было удержать собаку, на самой дороге набегавшую на следы,
и он убил еще пару фазанов,
так что, задержавшись за ними, он только к полдню стал узнавать вчерашнее место.
Ему вдруг с особенною ясностью пришло в голову, что вот я, Дмитрий Оленин,
такое особенное от всех существо, лежу теперь один, Бог знает где, в том месте, где жил олень, старый олень, красивый, никогда может
быть не видавший человека,
и в
таком месте, в котором никогда никто из людей не сидел
и того не думал.
«Чуют, может
быть, чакалки
и с недовольными лицами пробираются в другую сторону; около меня, пролетая между листьями, которые кажутся им огромными островами, стоят в воздухе
и жужжат комары: один, два, три, четыре, сто, тысяча, миллион комаров,
и все они что-нибудь
и зачем-нибудь жужжат около меня,
и каждый из них
такой же особенный от всех Дмитрий Оленин, как
и я сам».
Все равно, что бы я ни
был:
такой же зверь, как
и все, на котором трава вырастет,
и больше ничего, или я рамка, в которой вставилась часть единого Божества, всё —
таки надо жить наилучшим образом.
Товарищ, лазутчик
и переводчик,
был такой же оборванный, но черный, а не рыжий, вертлявый, с белейшими зубами
и сверкающими черными глазами.
Но форменность скоро перешла в простые отношения;
и сотник, который
был такой же ловкий казак, как
и другие, стал бойко говорить по-татарски с переводчиком.
Он
так ненавидел
и презирал, что ему даже любопытного ничего тут не
было.
Оленин думал, что Лукашке хочется видеть Марьянку,
и вообще
был рад товариществу
такого приятного на вид
и разговорчивого казака.
Так и чувствовалось Оленину, особенно в этот вечер, что тут в станице его дом, его семья, всё его счастие
и что никогда нигде он не жил
и жить не
будет так счастливо, как в этой станице.
— Ну, Митрий Андреич, спаси тебя Бог. Кунаки
будем. Теперь приходи к нам когда. Хоть
и не богатые мы люди, а всё кунака угостим. Я
и матушке прикажу, коли чего нужно: каймаку или винограду. А коли на кордон придешь, я тебе слуга, на охоту, за реку ли, куда хочешь. Вот намедни не знал: какого кабана убил!
Так по казакам роздал, а то бы тебе принес.
Лукашка забежал домой, соскочил с коня
и отдал его матери, наказав пустить его в казачий табун; сам же он в ту же ночь должен
был вернуться на кордон. Немая взялась свести коня
и знаками показывала, что она как увидит человека, который подарил лошадь,
так и поклонится ему в ноги. Старуха только покачала головой на рассказ сына
и в душе порешила, что Лукашка украл лошадь,
и потому приказала немой вести коня в табун еще до света.
Как каждый юнкер или офицер в крепости регулярно
пьет портер, играет в штос, толкует о наградах за экспедиции,
так в станице регулярно
пьет с хозяевами чихирь, угощает девок закусками
и медом, волочится за казачками, в которых влюбляется; иногда
и женится.
Может
быть, он
и действительно
был такой; но Оленину он показался, несмотря на его добродушное, хорошенькое лицо, чрезвычайно неприятен.
— Оно, может
быть, странно, — отвечал Оленин, — но отчего мне не говорить того, чтò
есть? С тех пор, как я живу здесь, для меня как будто не существует женщин.
И так хорошо, право! Ну, да
и что может
быть общего между нами
и этими женщинами? Ерошка — другое дело; с ним у нас общая страсть — охота.
— Я знаю, что я составляю исключение. (Он видимо
был смущен.) Но жизнь моя устроилась
так, что я не вижу не только никакой потребности изменять свои правила, но я бы не мог жить здесь, не говорю уже жить
так счастливо, как живу, ежели бы я жил по-вашему.
И потом, я совсем другого ищу, другое вижу в них, чем вы.