Старик любил Лукашку, и лишь одного его исключал из презрения ко всему молодому поколению казаков. Кроме того, Лукашка и его мать, как соседи, нередко
давали старику вина, каймачку и т. п. из хозяйственных произведений, которых не было у Ерошки. Дядя Ерошка, всю жизнь свою увлекавшийся, всегда практически объяснял свои побуждения, «что ж? люди достаточные, — говорил он сам себе. — Я им свежинки дам, курочку, а и они дядю не забывают: пирожка и лепешки принесут другой раз».
Неточные совпадения
— Абреков-то? — проговорил
старик; — не, не слыхал. А что чихирь есть?
Дай испить, добрый человек. Измаялся, право. Я тебе, вот
дай срок, свежинки принесу, право, принесу. Поднеси, — прибавил он.
— За ружьем не стой, — сказал
старик: — ружья не
дашь, награды не будет.
— Шесть монетов! Видно, деньги-то дурашные. Э-эх! — отвечал
старик. — Чихирю
дай, Иван!
Один, как ты, один остался, и запел молодец: ай,
дай! далалай!» И этот завывающий, за душу хватающий припев
старик повторил несколько раз.
— Что Лукашка! Ему наврали, что я тебе девку подвожу, — сказал
старик шопотом. — А что девка? Будет наша, коли захотим: денег
дай больше — и наша! Я тебе сделаю, право.
— Неправда, вот и неправда! Эх, Марка! —
Старик расхохотался. — Уж как просил меня чорт энтот! Поди, говорит, похлопочи. Флинту
давал. Нет, Бог с ним! Я бы обделал, да тебя жалею. Ну, сказывай, где был. — И
старик заговорил по-татарски.
Врач, который сопровождал меня, когда я заметил ему, что не мешало бы
дать старику хоть валериановых капель, сказал, что у фельдшера в Воеводской тюрьме нет никаких лекарств.
У меня было три копейки на завтрашний завтрак в гимназии, — нам каждый день выдавали на это по три копейки. Пошел домой, достал из своего стола копейку и
дал старику. И уж не посмел заикнуться о своем и Маши Плещеевой здравии. Старик равнодушно сказал:
Вот пошел он к синему морю, // (Помутилося синее море.) // Стал он кликать золотую рыбку, // Приплыла к нему рыбка, спросила: // «Чего тебе надобно, старче?» // Ей старик с поклоном отвечает: // «Смилуйся, государыня рыбка! // Еще пуще старуха бранится, // Не
дает старику мне покою: // Избу просит сварливая баба». // Отвечает золотая рыбка: // «Не печалься, ступай себе // с Богом, // Так и быть: изба вам уж будет».
— Мне двадцать семь лет, к тридцати у меня будет тысяч десять. Тогда я
дам старику по шапке и — буду свободна… Учись у меня жить, мой серьёзный каприз…
Неточные совпадения
Гремят отдвинутые стулья; // Толпа в гостиную валит: // Так пчел из лакомого улья // На ниву шумный рой летит. // Довольный праздничным обедом // Сосед сопит перед соседом; // Подсели
дамы к камельку; // Девицы шепчут в уголку; // Столы зеленые раскрыты: // Зовут задорных игроков // Бостон и ломбер
стариков, // И вист, доныне знаменитый, // Однообразная семья, // Все жадной скуки сыновья.
Тут был, однако, цвет столицы, // И знать, и моды образцы, // Везде встречаемые лица, // Необходимые глупцы; // Тут были
дамы пожилые // В чепцах и в розах, с виду злые; // Тут было несколько девиц, // Не улыбающихся лиц; // Тут был посланник, говоривший // О государственных делах; // Тут был в душистых сединах //
Старик, по-старому шутивший: // Отменно тонко и умно, // Что нынче несколько смешно.
Уж не
старик ли наш
дал маху?
— Да, вот этого еще недоставало:
старика в смирительный дом! — сказал Обломов. —
Дай, Захар, фрак, не упрямься!
Впрочем,
старик бывал очень доволен, если хороший урожай или возвышенная цена
даст дохода больше прошлогоднего: он называл это благословением Божиим. Он только не любил выдумок и натяжек к приобретению денег.