— Мой грех, ребята! мой грех! — приговаривал он, бойко размахивая руками и поглядывая в окна хат по обе стороны улицы. — Сучку пропил, мой грех! — повторил он, видимо сердясь, но притворяясь, что ему всё равно.
— Сгоришь, дурочка, вот сюда лети, места много, — приговаривал он нежным голосом, стараясь своими толстыми пальцами учтиво поймать ее за крылышки и выпустить. — Сама себя губишь, а я тебя жалею.
Мальчишка в одной рубашонке пробегал мимо нее и приговаривал всё одно и то же: «ишь, не поймала!» Старушка эта, обвинявшаяся вместе с сыном в поджоге, переносила свое заключение с величайшим добродушием, сокрушаясь только о сыне, сидевшем с ней одновременно в остроге, но более всего о своем старике, который, она боялась, совсем без нее завшивеет, так как невестка ушла, и его обмывать некому.
Он торопливо перебегал на другую сторону улицы, встречая городничего, который считал как бы долгом погрозить ему пальцем и промолвить:"Погоди! не убежишь! вот ужо!"Исправник — тот не грозился, а прямо приступал к делу, приговаривая:"Вот тебе! вот тебе!" — и даже не объясняя законных оснований.
– Правильно, сынок, говоришь, печку эту хозяин мой ладил ещё в молодые годы, как мы с ним повенчались, и всегда приговаривал опосля, мол, на ней и впятером ночевать можно, а не только одному.
Ласково приговаривая, старик сначала усадил птицу в клетку, налил воды и насыпал зёрна, а потом уже вернулся к записке.
А если полюбишь герцога всей душой, то может оно и к лучшему? – тихо приговаривала мама.
– Правильно, сынок, говоришь, печку эту хозяин мой ладил ещё в молодые годы, как мы с ним повенчались, и всегда приговаривал опосля, мол, на ней и впятером ночевать можно, а не только одному.