И комфортно рассевшись
в глубоком кресле да заложив нoгy на ногу, Ардальон Михайлович, не без внутреннего удовольствия, принялся за чтение и читал, что называется, с чувством, с толком, с расстановкой, наблюдая время от времени из-под своих очков, какое действие производит его статья на Калистрата Стратилактовича. Но вначале не было заметно никакого действия. Верхохлебов даже пренебрежительно перебил его:
В тот же вечер Лариса сидела в комнате, где пред открытым окном в сад помещался
в глубоком кресле Жозеф, покрытый легким шелковым шлафроком, из отставного гардероба, Бодростина, и в белом ночном колпаке, позаимствованном оттуда же.
— Пускай молодежь там хохочет, а мы с тобой тут поговорим по душам, — сказал он, садясь
в глубокое кресло, подальше от лампы. — Давненько, братуха, не видались. Сколько времени ты в амбаре не был? Пожалуй, с неделю.
Неточные совпадения
Она подняла на меня томный,
глубокий взор и покачала головой; ее губы хотели проговорить что-то — и не могли; глаза наполнились слезами; она опустилась
в кресла и закрыла лицо руками.
Вера все это заметила: на ее болезненном лице изображалась
глубокая грусть; она сидела
в тени у окна, погружаясь
в широкие
кресла… Мне стало жаль ее…
Белые двери привели
в небольшую комнату с окнами на улицу и
в сад. Здесь жила женщина.
В углу,
в цветах, помещалось на мольберте большое зеркало без рамы, — его сверху обнимал коричневыми лапами деревянный дракон. У стола — три
глубоких кресла, за дверью — широкая тахта со множеством разноцветных подушек, над нею, на стене, — дорогой шелковый ковер, дальше — шкаф, тесно набитый книгами, рядом с ним — хорошая копия с картины Нестерова «У колдуна».
Федор Павлович, хоть и застигнутый врасплох, тотчас по-своему нашелся:
в ответ на поклон Дмитрия Федоровича он вскочил с
кресел и ответил сыну точно таким же
глубоким поклоном.
Тут, по счастью, я вспомнил, что
в Париже,
в нашем посольстве, объявляя Сазонову приказ государя возвратиться
в Россию, секретарь встал, и Сазонов, ничего не подозревая, тоже встал, а секретарь это делал из
глубокого чувства долга, требующего, чтоб верноподданный держал спину на ногах и несколько согбенную голову, внимая монаршую волю. А потому, по мере того как консул вставал, я
глубже и покойнее усаживался
в креслах и, желая, чтоб он это заметил, сказал ему, кивая головой: