Неточные совпадения
Люди считали, что священно и важно не это весеннее утро, не эта красота мира Божия, данная для блага всех существ, — красота, располагающая к миру, согласию и любви, а священно и важно
то, чтò они
сами выдумали, чтобы властвовать друг над другом.
С
тех пор ей всё стало постыло, и она только думала о
том, как бы ей избавиться от
того стыда, который ожидал ее, и она стала не только неохотно и дурно служить барышням, но,
сама не знала, как это случилось, — вдруг ее прорвало. Она наговорила барышням грубостей, в которых
сама потом раскаивалась, и попросила расчета.
В
то время когда Маслова, измученная длинным переходом, подходила с своими конвойными к зданию окружного суда,
тот самый племянник ее воспитательниц, князь Дмитрий Иванович Нехлюдов, который соблазнил ее, лежал еще на своей высокой, пружинной с пуховым тюфяком, смятой постели и, расстегнув ворот голландской чистой ночной рубашки с заутюженными складочками на груди, курил папиросу. Он остановившимися глазами смотрел перед собой и думал о
том, что предстоит ему нынче сделать и что было вчера.
Причина эта заключалась не в
том, что он 10 лет
тому назад соблазнил Катюшу и бросил ее, это было совершенно забыто им, и он не считал это препятствием для своей женитьбы; причина эта была в
том, что у него в это
самое время была с замужней женщиной связь, которая, хотя и была разорвана теперь с его стороны, не была еще признана разорванной ею.
Но волнение его было напрасно: муж, предводитель дворянства
того самого уезда, в котором были главные имения Нехлюдова, извещал Нехлюдова о
том, что в конце мая назначено экстренное земское собрание, и что он просит Нехлюдова непременно приехать и donner un coup d’épaule [поддержать] в предстоящих важных вопросах на земском собрании о школах и подъездных путях, при которых ожидалось сильное противодействие реакционной партии.
Управляющий писал, что ему, Нехлюдову, необходимо
самому приехать, чтобы утвердиться в правах наследства и, кроме
того, решить вопрос о
том, как продолжать хозяйство: так ли, как оно велось при покойнице, или, как он это и предлагал покойной княгине и теперь предлагает молодому князю, увеличить инвентарь и всю раздаваемую крестьянам землю обрабатывать
самим.
Письмо это было и приятно и неприятно Нехлюдову, Приятно было чувствовать свою власть над большою собственностью и неприятно было
то, что во время своей первой молодости он был восторженным последователем Герберта Спенсера и в особенности,
сам будучи большим землевладельцем, был поражен его положением в «Social statics» о
том, что справедливость не допускает частной земельной собственности.
То же, что он выговаривал хорошо по-английски, по-французски и по-немецки, что на нем было белье, одежда, галстук и запонки от
самых первых поставщиков этих товаров, никак не могло служить — он
сам понимал — причиной признания своего превосходства.
Они провожали товарища, много пили и играли до 2 часов, а потом поехали к женщинам в
тот самый дом, в котором шесть месяцев
тому назад еще была Маслова, так что именно дело об отравлении он не успел прочесть и теперь хотел пробежать его.
В сделанный перерыв из этой залы вышла
та самая старушка, у которой гениальный адвокат сумел отнять ее имущество в пользу дельца, не имевшего на это имущество никакого права, — это знали и судьи, а
тем более истец и его адвокат; но придуманный ими ход был такой, что нельзя было не отнять имущество у старушки и не отдать его дельцу.
Вслед за старушкой из двери залы гражданского отделения, сияя пластроном широко раскрытого жилета и самодовольным лицом, быстро вышел
тот самый знаменитый адвокат, который сделал так, что старушка с цветами осталась не при чем, а делец, давший ему 10 тысяч рублей, получил больше 100 тысяч. Все глаза обратились на адвоката, и он чувствовал это и всей наружностью своей как бы говорил: «не нужно никих выражений преданности», и быстро прошел мимо всех.
И наконец третий член суда,
тот самый Матвей Никитич, который всегда опаздывал, — этот член был бородатый человек с большими, вниз оттянутыми, добрыми глазами.
«Да не может быть», продолжал себе говорить Нехлюдов, и между
тем он уже без всякого сомнения знал, что это была она,
та самая девушка, воспитанница-горничная, в которую он одно время был влюблен, именно влюблен, а потом в каком-то безумном чаду соблазнил и бросил и о которой потом никогда не вспоминал, потому что воспоминание это было слишком мучительно, слишком явно обличало его и показывало, что он, столь гордый своей порядочностью, не только не порядочно, но прямо подло поступил с этой женщиной.
Кольцо подарил ей
сам Смельков после
того, как он побил ее и она заплакала и хотела от него уехать.
Нехлюдов в это лето у тетушек переживал
то восторженное состояние, когда в первый раз юноша не по чужим указаниям, а
сам по себе познает всю красоту и важность жизни и всю значительность дела, предоставленного в ней человеку, видит возможность бесконечного совершенствования и своего и всего мира и отдается этому совершенствованию не только с надеждой, но и с полной уверенностью достижения всего
того совершенства, которое он воображает себе.
Но она напрасно боялась этого: Нехлюдов,
сам не зная
того, любил Катюшу, как любят невинные люди, и его любовь была главной защитой от падения и для него и для нее.
Дела не было никакого, кроме
того, чтобы в прекрасно сшитом и вычищенном не
самим, а другими людьми мундире, в каске, с оружием, которое тоже и сделано, и вычищено, и подано другими людьми, ездить верхом на прекрасной, тоже другими воспитанной и выезженной и выкормленной лошади на ученье или смотр с такими же людьми, и скакать, и махать шашками, стрелять и учить этому других людей.
Нехлюдову хотелось спросить Тихона про Катюшу: что она? как живет? не выходит ли замуж? Но Тихон был так почтителен и вместе строг, так твердо настаивал на
том, чтобы
самому поливать из рукомойника на руки воду, что Нехлюдов не решился спрашивать его о Катюше и только спросил про его внуков, про старого братцева жеребца, про дворняжку Полкана. Все были живы, здоровы, кроме Полкана, который взбесился в прошлом году.
Он чувствовал, что влюблен, но не так, как прежде, когда эта любовь была для него тайной, и он
сам не решался признаться себе в
том, что он любит, и когда он был убежден в
том, что любить можно только один paз, — теперь он был влюблен, зная это и радуясь этому и смутно зная, хотя и скрывая от себя, в чем состоит любовь, и что из нее может выйти.
Весь вечер он был
сам не свой:
то входил к тетушкам,
то уходил от них к себе и на крыльцо и думал об одном, как бы одну увидать ее; но и она избегала его, и Матрена Павловна старалась не выпускать ее из вида.
В глубине, в
самой глубине души он знал, что поступил так скверно, подло, жестоко, что ему, с сознанием этого поступка, нельзя не только
самому осуждать кого-нибудь, но смотреть в глаза людям, не говоря уже о
том, чтобы считать себя прекрасным, благородным, великодушным молодым человеком, каким он считал себя. А ему нужно было считать себя таким для
того, чтобы продолжать бодро и весело жить. А для этого было одно средство: не думать об этом. Так он и сделал.
— Купец был уже в экстазе, — слегка улыбаясь, говорила Китаева, — и у нас продолжал пить и угощать девушек; но так как у него не достало денег,
то он послал к себе в номер эту
самую Любашу, к которой он получил предилекция, — сказала она, взглянув на подсудимую.
Этим
самым свойством она завладевает русским богатырем, добродушным, доверчивым Садко-богатым гостем и употребляет это доверие на
то, чтоб сначала обокрасть, а потом безжалостно лишить его жизни.
Смысл его речи, за исключением цветов красноречия, был
тот, что Маслова загипнотизировала купца, вкравшись в его доверие, и, приехав в номер с ключом за деньгами, хотела
сама всё взять себе, но, будучи поймана Симоном и Евфимьей, должна была поделиться с ними. После же этого, чтобы скрыть следы своего преступления, приехала опять с купцом в гостиницу и там отравила его.
Несмотря на
то, что ему
самому хотелось поскорее отделаться, и швейцарка уже ждала его, он так привык к своему занятию, что, начавши говорить, никак уже не мог остановиться, и потому подробно внушал присяжным, что если они найдут подсудимых виновными,
то имеют право признать их виновными, если найдут их невиновными,
то имеют право признать их невиновными; если найдут их виновными в одном, но невиновными в другом,
то могут признать их виновными в одном, но невиновными в другом.
Да, несмотря на арестантский халат, на всё расширевшее тело и выросшую грудь, несмотря на раздавшуюся нижнюю часть лица, на морщинки на лбу и на висках и на подпухшие глаза, это была несомненно
та самая Катюша, которая в Светло-Христово Воскресение так невинно снизу вверх смотрела на него, любимого ею человека, своими влюбленными, смеющимися от радости и полноты жизни глазами.
Так и Нехлюдов чувствовал уже всю гадость
того, что он наделал, чувствовал и могущественную руку хозяина, но он всё еще не понимал значения
того, что он сделал, не признавал
самого хозяина.
Он краснел и бледнел, и только что хотел начать говорить, как Петр Герасимович, до этого времени молчаливый, очевидно раздраженный авторитетным тоном старшины, вдруг начал возражать ему и говорить
то самое, что хотел сказать Нехлюдов.
Петр Герасимович начал спорить, говоря, что
само собой подразумевалось, что так как она не брала денег,
то она и не могла иметь намерения лишить жизни.
Нехлюдов посмотрел на подсудимых. Они,
те самые, чья судьба решилась, всё так же неподвижно сидели за своей решеткой перед солдатами. Маслова улыбалась чему-то. И в душе Нехлюдова шевельнулось дурное чувство. Перед этим, предвидя ее оправдание и оставление в городе, он был в нерешительности, как отнестись к ней; и отношение к ней было трудно. Каторга же и Сибирь сразу уничтожали возможность всякого отношения к ней: недобитая птица перестала бы трепаться в ягдташе и напоминать о себе.
Она молча, вопросительно посмотрела на него, и ему стало совестно. «В
самом деле, приехать к людям для
того, чтобы наводить на них скуку», подумал он о себе и, стараясь быть любезным, сказал, что с удовольствием пойдет, если княгиня примет.
Комната эта — гостиная — была
та самая, в которой три месяца
тому назад умерла его мать.
Он говорил себе, что желал этого для
того, чтобы она избавилась от страданий, a в действительности он желал этого для
того, чтобы
самому избавиться от вида ее страданий.
И он вдруг понял, что
то отвращение, которое он в последнее время чувствовал к людям, и в особенности нынче, и к князю, и к Софье Васильевне, и к Мисси, и к Корнею, было отвращение к
самому себе. И удивительное дело: в этом чувстве признания своей подлости было что-то болезненное и вместе радостное и успокоительное.
Он молился, просил Бога помочь ему, вселиться в него и очистить его, а между
тем то, о чем он просил, уже совершилось. Бог, живший в нем, проснулся в его сознании. Он почувствовал себя Им и потому почувствовал не только свободу, бодрость и радость жизни, но почувствовал всё могущество добра. Всё, всё
самое лучшее, что только мог сделать человек, он чувствовал себя теперь способным сделать.
На глазах его были слезы, когда он говорил себе это, и хорошие и дурные слезы; хорошие слезы потому, что это были слезы радости пробуждения в себе
того духовного существа, которое все эти года спало в нем, и дурные потому, что они были слезы умиления над
самим собою, над своей добродетелью.
Удивляло ее в особенности
то, что так жестоко осудили ее мужчины — молодые, не старые мужчины,
те самые, которые всегда так ласково смотрели на нее.
И вдруг эти
самые мужчины зачем-то приговорили ее в каторгу, несмотря на
то, что она была невинна в
том, в чем ее обвиняли.
Из
тех трех женщин, которые шили, одна была
та самая старуха, которая провожала Маслову, — Кораблева, мрачного вида, насупленная, морщинистая, с висевшим мешком кожи под подбородком, высокая, сильная женщина, с короткой косичкой русых седеющих на висках волос и с волосатой бородавкой на щеке.
Кроме этих семи женщин, еще четыре стояли у одного из открытых окон и, держась за железную решетку, знаками и криками переговаривались с проходившими по двору
теми самыми арестантами, с которыми столкнулась Маслова у входа.
Кораблева поглядела на картинку, покачала неодобрительно головой, преимущественно на
то, что Маслова так дурно тратила деньги, и, достав одну папироску, закурила ее о лампу, затянулась
сама, а потом сунула Масловой.
Кончилась эта любовь
тем, что этот Молодёнков в пьяном виде, для шутки, мазнул ее купоросом по
самому чувствительному месту и потом хохотал с товарищами, глядя на
то, как она корчилась от боли.
И, как удивительное совпадение, в это
самое утро пришло наконец
то давно ожидаемое письмо от Марьи Васильевны, жены предводителя,
то самое письмо, которое ему теперь было особенно нужно.
Давно он не встречал дня с такой энергией. Вошедшей к нему Аграфене Петровне он тотчас же с решительностью, которой он
сам не ожидал от себя, объявил, что не нуждается более в этой квартире и в ее услугах. Молчаливым соглашением было установлено, что он держит эту большую и дорогую квартиру для
того, чтобы в ней жениться. Сдача квартиры, стало быть, имела особенное значение. Аграфена Петровна удивленно посмотрела на него.
Удивительное дело: с
тех пор как Нехлюдов понял, что дурен и противен он
сам себе, с
тех пор другие перестали быть противными ему; напротив, он чувствовал и к Аграфене Петровне и к Корнею ласковое и уважительное чувство. Ему хотелось покаяться и перед Корнеем, но вид Корнея был так внушительно-почтителен, что он не решился этого сделать.
Дорогой в суд, проезжая по
тем же улицам, на
том же извозчике, Нехлюдов удивлялся
сам на себя, до какой степени он нынче чувствовал себя совсем другим человеком.
— И пропади они пропадом, эти
самые половики, они мне и вовсе не нужны. Кабы я знал, что столько из-за них докуки будет, так не
то что искать, а приплатил бы к ним красненькую, да и две бы отдал, только бы не таскали на допросы. Я на извозчиках рублей 5 проездил. А я же нездоров. У меня и грыжа и ревматизмы.
«Такое же опасное существо, как вчерашняя преступница, — думал Нехлюдов, слушая всё, что происходило перед ним. — Они опасные, а мы не опасные?.. Я — распутник, блудник, обманщик, и все мы, все
те, которые, зная меня таким, каков я есмь, не только не презирали, но уважали меня? Но если бы даже и был этот мальчик
самый опасный для общества человек из всех людей, находящихся в этой зале,
то что же, по здравому смыслу, надо сделать, когда он попался?
Ведь очевидно, что мальчик этот не какой-то особенный злодей, а
самый обыкновенный — это видят все — человек, и что стал он
тем, что есть, только потому, что находился в таких условиях, которые порождают таких людей. И потому, кажется, ясно, что, для
того чтобы не было таких мальчиков, нужно постараться уничтожить
те условия, при которых образуются такие несчастные существа.
Нехлюдов думал всё это, уже не слушая
того, что происходило перед ним. И
сам ужасался на
то, что ему открывалось. Он удивлялся, как мог он не видеть этого прежде, как могли другие не видеть этого.