Такими жалкими показались Нехлюдову те сапожники, которых он увидал работающих в
окне одного подвала; такие же были худые, бледные, растрепанные прачки, худыми оголенными руками гладившие перед открытыми окнами, из которых валил мыльный пар.
Неточные совпадения
Она вырвалась от него и вернулась в девичью. Он слышал, как захлопнулся крючок. Вслед за этим всё затихло, красный глаз в
окне исчез, остался
один туман и возня на реке.
Широкогрудый, мускулистый красавец Филипп слегка поклонился, как бы извиняясь, и, слегка ступая по ковру своими сильными, с выдающимися икрами ногами, покорно и молча перешел к другому
окну и, старательно взглядывая на княгиню, стал так расправлять гардину, чтобы ни
один луч не смел падать на нее.
Остальные женщины, — все простоволосые и в
одних сурового полотна рубахах, — некоторые сидели на нарах и шили, некоторые стояли у
окна и смотрели на проходивших по двору арестантов.
Кроме этих семи женщин, еще четыре стояли у
одного из открытых
окон и, держась за железную решетку, знаками и криками переговаривались с проходившими по двору теми самыми арестантами, с которыми столкнулась Маслова у входа.
Один из играющих встал с картами в руках и стал глядеть в
окно.
Комната с
окнами на задней стене была разделена надвое не
одной, а двумя проволочными сетками, шедшими от потолка до земли.
— Пожалуйте, — обратился он к Нехлюдову. Они прошли по крутой лестнице в маленькую комнатку с
одним окном, письменным столом и несколькими стульями. Смотритель сел.
Облокотившись на стол так, чтобы не быть слышанным надзирателем, человеком еврейского типа, с седеющими бакенбардами, сидевшим у
окна, а
одною ею, он сказал...
В первой комнате, с большой выступающей облезлой печью и двумя грязными
окнами, стояла в
одном углу черная мерка для измерения роста арестантов, в другом углу висел, — всегдашняя принадлежность всех мест мучительства, как бы в насмешку над его учением, — большой образ Христа.
Но он долго не мог уснуть; в открытые
окна вместе с свежим воздухом и светом луны вливалось кваканье лягушек, перебиваемое чаханьем и свистом соловьев далеких, из парка, и
одного близко — под
окном, в кусте распускавшейся сирени.
Один сидел у
окна, подняв брови и выставив губы, глядел перед собою, как будто стараясь вспомнить что-то.
Маслова в
одной кофте и без косынки сидела у противоположного
окна.
Нехлюдов стоял рядом с Тарасом на платформе и смотрел, как
один за другим тянулись мимо него вагоны с решетчатыми
окнами и виднеющимися из них бритыми головами мужчин.
В
одном, в самом большом, с решетчатыми
окнами, помещались арестанты, в другом — конвойная команда, в третьем — офицер и канцелярия.
В следующей камере было то же самое. Такая же была духота, вонь; точно так же впереди, между
окнами, висел образ, а налево от двери стояла парашка, и так же все тесно лежали бок с боком, и так же все вскочили и вытянулись, и точно так же не встало три человека. Два поднялись и сели, а
один продолжал лежать и даже не посмотрел на вошедших; это были больные. Англичанин точно так же сказал ту же речь и так же дал два Евангелия.
Но только что он заметил в себе это болезненное и до сих пор совершенно бессознательное движение, так давно уже овладевшее им, как вдруг мелькнуло пред ним и другое воспоминание, чрезвычайно заинтересовавшее его: ему вспомнилось, что в ту минуту, когда он заметил, что всё ищет чего-то кругом себя, он стоял на тротуаре у
окна одной лавки и с большим любопытством разглядывал товар, выставленный в окне.
Неточные совпадения
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В
окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В
одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Всё успокоилось: в гостиной // Храпит тяжелый Пустяков // С своей тяжелой половиной. // Гвоздин, Буянов, Петушков // И Флянов, не совсем здоровый, // На стульях улеглись в столовой, // А на полу мосье Трике, // В фуфайке, в старом колпаке. // Девицы в комнатах Татьяны // И Ольги все объяты сном. //
Одна, печальна под
окном // Озарена лучом Дианы, // Татьяна бедная не спит // И в поле темное глядит.
Итак, она звалась Татьяной. // Ни красотой сестры своей, // Ни свежестью ее румяной // Не привлекла б она очей. // Дика, печальна, молчалива, // Как лань лесная, боязлива, // Она в семье своей родной // Казалась девочкой чужой. // Она ласкаться не умела // К отцу, ни к матери своей; // Дитя сама, в толпе детей // Играть и прыгать не хотела // И часто целый день
одна // Сидела молча у
окна.
Недвижим он лежал, и странен // Был томный мир его чела. // Под грудь он был навылет ранен; // Дымясь, из раны кровь текла. // Тому назад
одно мгновенье // В сем сердце билось вдохновенье, // Вражда, надежда и любовь, // Играла жизнь, кипела кровь; // Теперь, как в доме опустелом, // Всё в нем и тихо и темно; // Замолкло навсегда оно. // Закрыты ставни,
окна мелом // Забелены. Хозяйки нет. // А где, Бог весть. Пропал и след.
С каждым годом притворялись
окна в его доме, наконец остались только два, из которых
одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.