Неточные совпадения
Получал ли Нехлюдов неприятное письмо от матери, или
не ладилось его сочинение, или чувствовал юношескую беспричинную грусть, стоило только
вспомнить о том, что есть Катюша, и он увидит ее, и всё это рассеивалось.
Он пришел в столовую. Тетушки нарядные, доктор и соседка стояли у закуски. Всё было так обыкновенно, но в душе Нехлюдова была буря. Он
не понимал ничего из того, что ему говорили, отвечал невпопад и думал только о Катюше,
вспоминая ощущение этого последнего поцелуя, когда он догнал ее в коридоре. Он ни о чем другом
не мог думать. Когда она входила в комнату, он,
не глядя на нее, чувствовал всем существом своим ее присутствие и должен был делать усилие над собой, чтобы
не смотреть на нее.
Товарищ прокурора говорил очень долго, с одной стороны стараясь
вспомнить все те умные вещи, которые он придумал, с другой стороны, главное, ни на минуту
не остановиться, а сделать так, чтобы речь его лилась,
не умолкая, в продолжение часа с четвертью.
Он
вспомнил, что хотел разъяснить присяжным то, что их ответ: «да — виновна», без отрицания умысла убийства, утверждает убийство с умыслом, но, торопясь кончить,
не сделал этого.
Он
вспомнил об обеде Корчагиных и взглянул на часы. Было еще
не поздно, и он мог поспеть к обеду. Мимо звонила конка. Он пустился бежать и вскочил в нее. На площади он соскочил, взял хорошего извозчика и через десять минут был у крыльца большого дома Корчагиных.
Хотя Нехлюдов хорошо знал и много paз и за обедом видал старого Корчагина, нынче как-то особенно неприятно поразило его это красное лицо с чувственными смакующими губами над заложенной за жилет салфеткой и жирная шея, главное — вся эта упитанная генеральская фигура. Нехлюдов невольно
вспомнил то, что знал о жестокости этого человека, который, Бог знает для чего, — так как он был богат и знатен, и ему
не нужно было выслуживаться, — сек и даже вешал людей, когда был начальником края.
Говорили дурное про ее отношения с доктором. Нехлюдов прежде забывал это, но нынче он
не только
вспомнил, но, когда он увидал у ее кресла доктора с его намасленной, лоснящейся раздвоенной бородой, ему стало ужасно противно.
И он
вспомнил, как за день до смерти она взяла его сильную белую руку своей костлявой чернеющей ручкой, посмотрела ему в глаза и сказала: «
Не суди меня, Митя, если я
не то сделала», и на выцветших от страданий глазах выступили слезы.
Она
вспомнила это, и ей стало жалко себя, и, думая, что никто
не слышит ее, она заплакала и плакала, как дети, стеная и сопя носом и глотая соленые слезы.
И он
вспомнил свое вчерашнее намерение всё сказать ее мужу, покаяться перед ним и выразить готовность на всякое удовлетворение. Но нынче утром это показалось ему
не так легко, как вчера. «И потом зачем делать несчастным человека, если он
не знает? Если он спросит, да, я скажу ему. Но нарочно итти говорить ему? Нет, это ненужно».
— И ведь сколько и каких напряженных усилий стоит это притворство, — продолжал думать Нехлюдов, оглядывая эту огромную залу, эти портреты, лампы, кресла, мундиры, эти толстые стены, окна,
вспоминая всю громадность этого здания и еще бòльшую громадность самого учреждения, всю армию чиновников, писцов, сторожей, курьеров,
не только здесь, но во всей России, получающих жалованье за эту никому ненужную комедию.
Взволнованный мыслью увидать ее, Нехлюдов шел по улицам,
вспоминая теперь
не суд, а свои разговоры с прокурором и смотрителями.
Она
вспоминала о многих, но только
не о Нехлюдове.
Счетчик этот,
не глядя на того, кто проходил, хлопнул рукой по спине Нехлюдова, и это прикосновение руки надзирателя в первую минуту оскорбило Нехлюдова, но тотчас же он
вспомнил, зачем он пришел сюда, и ему совестно стало этого чувства неудовольствия и оскорбления.
— Я
вспоминаю затем, чтобы загладить, искупить свой грех, Катюша, — начал он и хотел было сказать о том, что он женится на ней, но он встретил ее взгляд и прочел в нем что-то такое страшное и грубое, отталкивающее, что
не мог договорить.
Нехлюдову приятно было теперь
вспомнить всё это; приятно было
вспомнить, как он чуть
не поссорился с офицером, который хотел сделать из этого дурную шутку, как другой товарищ поддержал его и как вследствие этого ближе сошелся с ним, как и вся охота была счастливая и веселая, и как ему было хорошо, когда они возвращались ночью назад к станции железной дороги.
— Ах, Фанарин! — морщась сказал Масленников,
вспоминая, как в прошлом году этот Фанарин на суде допрашивал его как свидетеля и с величайшей учтивостью в продолжение получаса поднимал на смех. — Я бы
не посоветовал тебе иметь с ним дело. Фанарин — est un homme taré. [человек с подорванной репутацией.]
Нехлюдов
вспомнил всё, что он видел вчера, дожидаясь в сенях, и понял, что наказание происходило именно в то время, как он дожидался, и на него с особенной силой нашло то смешанное чувство любопытства, тоски, недоумения и нравственной, переходящей почти в физическую, тошноты, которое и прежде, но никогда с такой силой
не охватывало его.
Не слушая помощника смотрителя и
не глядя вокруг себя, он поспешно вышел из коридоров и направился в контору. Смотритель был в коридоре и, занятый другим делом, забыл вызвать Богодуховскую. Он
вспомнил, что обещал вызвать ее, только тогда, когда Нехлюдов вошел в контору.
Нехлюдов,
вспомнив, что говорил Масленников про адвоката, ничего
не ответил и, простившись, поехал к Масленникову.
— Так ты ничего
не можешь сделать? — мрачно сказал Нехлюдов,
вспоминая слова адвоката о том, что губернатор будет сваливать на прокурора.
И вдруг Нехлюдов
вспомнил, что точно так же он когда-то давно, когда он был еще молод и невинен, слышал здесь на реке эти звуки вальков по мокрому белью из-за равномерного шума мельницы, и точно так же весенний ветер шевелил его волосами на мокром лбу и листками на изрезанном ножом подоконнике, и точно так же испуганно пролетела мимо уха муха, и он
не то что
вспомнил себя восемнадцатилетним мальчиком, каким он был тогда, но почувствовал себя таким же, с той же свежестью, чистотой и исполненным самых великих возможностей будущим и вместе с тем, как это бывает во сне, он знал, что этого уже нет, и ему стало ужасно грустно.
Он
не только
вспомнил, но почувствовал себя таким, каким он был тогда, когда он четырнадцатилетним мальчиком молился Богу, чтоб Бог открыл ему истину, когда плакал ребенком на коленях матери, расставаясь с ней и обещаясь ей быть всегда добрым и никогда
не огорчать ее, — почувствовал себя таким, каким он был, когда они с Николенькой Иртеневым решали, что будут всегда поддерживать друг друга в доброй жизни и будут стараться сделать всех людей счастливыми.
Он
вспомнил всё, что он видел нынче: и женщину с детьми без мужа, посаженного в острог за порубку в его, Нехлюдовском, лесу, и ужасную Матрену, считавшую или, по крайней мере, говорившую, что женщины их состояния должны отдаваться в любовницы господам;
вспомнил отношение ее к детям, приемы отвоза их в воспитательный дом, и этот несчастный, старческий, улыбающийся, умирающий от недокорма ребенок в скуфеечке;
вспомнил эту беременную, слабую женщину, которую должны были заставить работать на него за то, что она, измученная трудами,
не усмотрела за своей голодной коровой.
Нехлюдов
вспомнил, как он в Кузминском стал обдумывать свою жизнь, решать вопросы о том, что и как он будет делать, и
вспомнил, как он запутался в этих вопросах и
не мог решить их: столько было соображений по каждому вопросу.
— Сенат
не имеет права сказать этого. Если бы Сенат позволял себе кассировать решения судов на основании своего взгляда на справедливость самих решений,
не говоря уже о том, что Сенат потерял бы всякую точку опоры и скорее рисковал бы нарушать справедливость, чем восстановлять ее, — сказал Селенин,
вспоминая предшествовавшее дело, —
не говоря об этом, решения присяжных потеряли бы всё свое значение.
И от этого у него всегда были грустные глаза. И от этого, увидав Нехлюдова, которого он знал тогда, когда все эти лжи еще
не установились в нем, он
вспомнил себя таким, каким он был тогда; и в особенности после того как он поторопился намекнуть ему на свое религиозное воззрение, он больше чем когда-нибудь почувствовал всё это «
не то», и ему стало мучительно грустно. Это же самое — после первого впечатления радости увидать старого приятеля — почувствовал и Нехлюдов.
Потом много раз Нехлюдов с стыдом
вспоминал весь свой разговор с ней;
вспоминал ее
не столько лживые, сколько поддельные под него слова и то лицо — будто бы умиленного внимания, с которым она слушала его, когда он рассказывал ей про ужасы острога и про свои впечатления в деревне.
И ответы на эти вопросы в эту светлую петербургскую ночь, видневшуюся сквозь неплотно опущенную штору, были неопределенные. Всё спуталось в его голове. Он вызвал в себе прежнее настроение и
вспомнил прежний ход мыслей; но мысли эти уже
не имели прежней силы убедительности.
Он стал
вспоминать: гадости
не было, поступка
не было дурного, но были мысли, дурные мысли о том, что все его теперешние намерения — женитьбы на Катюше и отдачи земли крестьянам — , что всё это неосуществимые мечты, что всего этого он
не выдержит, что всё это искусственно, неестественно, а надо жить, как жил.
Что было прежде, — прежде ли он сердцем пожалел ее или прежде
вспомнил себя, свои грехи, свою гадость именно в том, в чем он упрекал ее, — он
не помнил. Но вдруг в одно и то же время он почувствовал себя виноватым и пожалел ее.
«Бедная, милая! Как она могла так измениться?» думал Нехлюдов,
вспоминая Наташу такою, какая она была
не замужем, и испытывая к ней сплетенное из бесчисленных детских воспоминаний нежное чувство.
Он
вспомнил равнодушие Масленникова, когда он говорил ему о том, что делается в остроге, строгость смотрителя, жестокость конвойного офицера, когда он
не пускал на подводы и
не обратил внимания на то, что в поезде мучается родами женщина.
Несмотря на неожиданность и важность разговора нынче вечером с Симонсоном и Катюшей, он
не останавливался на этом событии: отношение его к этому было слишком сложно и вместе с тем неопределенно, и поэтому он отгонял от себя мысль об этом. Но тем живее
вспоминал он зрелище этих несчастных, задыхающихся в удушливом воздухе и валявшихся на жидкости, вытекавшей из вонючей кадки, и в особенности этого мальчика с невинным лицом, спавшего на ноге каторжного, который
не выходил у него из головы.
Нет, это что-то
не то: неточно, неясно», — подумал он,
вспоминая, как он несколько раз в своей жизни принимался читать Евангелие, и как всегда неясность таких мест отталкивала его.
Нехлюдов уставился на свет горевшей лампы и замер.
Вспомнив всё безобразие нашей жизни, он ясно представил себе, чем могла бы быть эта жизнь, если бы люди воспитывались на этих правилах, и давно
не испытанный восторг охватил его душу. Точно он после долгого томления и страдания нашел вдруг успокоение и свободу.