Неточные совпадения
«Исполняя взятую на себя обязанность быть
вашей памятью, — было написано на листе серой толстой бумаги с неровными краями острым, но разгонистым почерком, — напоминаю вам, что вы нынче, 28-го апреля, должны быть в суде присяжных и потому
не можете никак ехать с нами и Колосовым смотреть картины, как вы, с свойственным вам легкомыслием, вчера обещали; à moins que vous ne soyez disposé à payer à la cour d’assises les 300 roubles d’amende, que vous vous refusez pour votre cheval, [если, впрочем, вы
не предполагаете уплатить в окружной суд штраф в 300 рублей, которые вы жалеете истратить на покупку лошади.] зa то, что
не явились во-время.
—
Ваше имя? — со вздохом усталости обратился председатель ко второй подсудимой,
не глядя на нее и о чем-то справляясь в лежащей перед ним бумаге. Дело было настолько привычное для председателя, что для убыстрения хода дел он мог делать два дела разом.
— Ну, а что же
ваша картина, она очень интересует меня, — прибавила она. — Если бы
не моя немощь, уж я давно бы была у вас.
— Нет ничего хуже, как признавать себя
не в духе, — сказала Мисси. — Я никогда
не признаюсь в этом себе и от этого всегда бываю в духе. Что ж, пойдемте ко мне. Мы постараемся разогнать
вашу mauvaise humeur. [дурное настроение.]
— Это
ваша добрая воля, только вины
вашей тут особенной нет. Со всеми бывает, и если с рассудком, то всё это заглаживается и забывается, и живут, — сказала Аграфена Петровна строго и серьезно, — и вам это на свой счет брать
не к чему. Я и прежде слышала, что она сбилась с пути, так кто же этому виноват?
— Конечно, нет, — чуть заметно улыбаясь и нисколько
не смущаясь, сказал прокурор, — но
ваше желание так необыкновенно и так выходит из обычных форм…
— Так-с, — сказал прокурор всё с той же чуть заметной улыбкой, как бы показывая этой улыбкой то, что такие заявления знакомы ему и принадлежат к известному ему забавному разряду. — Так-с, но вы, очевидно, понимаете, что я, как прокурор суда,
не могу согласиться с вами. И потому советую вам заявить об этом на суде, и суд разрешит
ваше заявление и признает его уважительным или неуважительным и в последнем случае наложит на вас взыскание. Обратитесь в суд.
— Ну, я
не знаю, папаши нет. Да зайдите, пожалуйста, — опять позвала она его из маленькой передней. — А то обратитесь к помощнику, он теперь в конторе, с ним поговорите.
Ваша как фамилия?
— Уж очень он меня измучал — ужасный негодяй. Хотелось душу отвести, — сказал адвокат, как бы оправдываясь в том, что говорит
не о деле. — Ну-с, о
вашем деле… Я его прочел внимательно и «содержания оной
не одобрил», как говорится у Тургенева, т. е. адвокатишко был дрянной и все поводы кассации упустил.
— Ну, это
ваше дело. Только мне от вас ничего
не нужно. Это я верно вам говорю, — сказала она. — И зачем я
не умерла тогда? — прибавила она и заплакала жалобным плачем.
— Прикажите,
ваше благородие,
не знаю, как назвать, решить нас как-нибудь.
— Это
ваше дело, я больше говорить
не буду, — сказала она, и опять губы ее задрожали.
— Так и делаем; вот одного в работники отдал, да у
вашей милости деньжонок взял. Еще до заговенья всё забрали, а подати
не плачены.
— Я-то думаю: кто пришел? А это сам барин, золотой ты мой, красавчик ненаглядный! — говорила старуха. — Куда зашел,
не побрезговал. Ах ты, брильянтовый! Сюда садись,
ваше сиятельство, вот сюда на коник, — говорила она, вытирая коник занавеской. — А я думаю, какой чорт лезет, ан это сам
ваше сиятельство, барин хороший, благодетель, кормилец наш. Прости ты меня, старую дуру, — слепа стала.
— Что же нам обкладывать? Мы этого
не можем. Земля
ваша и власть
ваша, — отвечали из толпы.
— И рад бы отдать, — сказал он, — да кому и как? Каким мужикам? Почему
вашему обществу, а
не Деминскому? (Это было соседнее село с нищенским наделом.)
Сенаторы и товарищ обер-прокурора
не улыбались и
не торжествовали, а имели вид людей, скучающих и говоривших: «слыхали мы много
вашего брата, и всё это ни к чему».
Я понимаю
ваше чувство и понимаю ее, — ну, хорошо, хорошо, я
не буду говорить об этом, — перебила она себя, заметив на его лице неудовольствие.
— Да, она ничего для себя
не хотела, а только была озабочена о
вашей племяннице. Ее мучало, главное, то, что ее, как она говорила, ни за что взяли.
— Да, кабы
не вы, погибла бы совсем, — сказала тетка. — Спасибо вам. Видеть же вас я хотела затем, чтобы попросить вас передать письмо Вере Ефремовне, — сказала она, доставая письмо из кармана. — Письмо
не запечатано, можете прочесть его и разорвать или передать, — что найдете более сообразным с
вашими убеждениями, — сказала она. — В письме нет ничего компрометирующего.
—
Не помешаю я
вашему разговору?
— Вот как! Но если вам
не неприятно, объясните мне
ваши мотивы. Я
не понимаю их.
— Позвольте, —
не давая себя перебить, продолжал Игнатий Никифорович, — я говорю
не за себя и за своих детей. Состояние моих детей обеспечено, и я зарабатываю столько, что мы живем и полагаю, что и дети будут жить безбедно, и потому мой протест против
ваших поступков, позвольте сказать,
не вполне обдуманных, вытекает
не из личных интересов, а принципиально я
не могу согласиться с вами. И советовал бы вам больше подумать, почитать…
— Это
ваше дело. Но я
не понимаю этого.
— Дело мое к вам в следующем, — начал Симонсон, когда-тo они вместе с Нехлюдовым вышли в коридор. В коридоре было особенно слышно гуденье и взрывы голосов среди уголовных. Нехлюдов поморщился, но Симонсон, очевидно,
не смущался этим. — Зная
ваше отношение к Катерине Михайловне, — начал он, внимательно и прямо своими добрыми глазами глядя в лицо Нехлюдова, — считаю себя обязанным, — продолжал он, но должен был остановиться, потому что у самой двери два голоса кричали враз, о чем-то споря...
— Потому что, пока вопрос
ваших с нею отношений
не решен окончательно, она
не может ничего избрать.
— Да, но она
не хочет
вашей жертвы.
—…облегчить ее положение, — продолжал Симонсон. — Если она
не хочет принять
вашей помощи, пусть она примет мою. Если бы она согласилась, я бы просил, чтобы меня сослали в ее место заключения. Четыре года —
не вечность. Я бы прожил подле нее и, может быть, облегчил бы ее участь… — опять он остановился от волненья.
— Она? — Марья Павловна остановилась, очевидно желая как можно точнее ответить на вопрос. — Она? — Видите ли, она, несмотря на ее прошедшее, по природе одна из самых нравственных натур… и так тонко чувствует… Она любит вас, хорошо любит, и счастлива тем, что может сделать вам хоть то отрицательное добро, чтобы
не запутать вас собой. Для нее замужество с вами было бы страшным падением, хуже всего прежнего, и потому она никогда
не согласится на это. А между тем
ваше присутствие тревожит ее.