Неточные совпадения
«Ничто так не поддерживает, как обливание водою и гимнастика», подумал он, ощупывая левой рукой с золотым кольцом на безымяннике напруженный бисепс правой. Ему
оставалось еще сделать мулинэ (он всегда делал эти два движения перед долгим сидением заседания), когда
дверь дрогнула. Кто-то хотел отворить ее. Председатель поспешно положил гири на место и отворил
дверь.
Вслед за старушкой из
двери залы гражданского отделения, сияя пластроном широко раскрытого жилета и самодовольным лицом, быстро вышел тот самый знаменитый адвокат, который сделал так, что старушка с цветами
осталась не при чем, а делец, давший ему 10 тысяч рублей, получил больше 100 тысяч. Все глаза обратились на адвоката, и он чувствовал это и всей наружностью своей как бы говорил: «не нужно никих выражений преданности», и быстро прошел мимо всех.
Надзиратели, стоя у
дверей, опять, выпуская, в две руки считали посетителей, чтобы не вышел лишний и не
остался в тюрьме. То, что его хлопали теперь по спине, не только не оскорбляла его, но он даже и не замечал этого.
Но Нехлюдов
остался тверд, и в то время, как лакей и швейцар подскакивали к Нехлюдову, подавая ему пальто и палку и отворяли
дверь, у которой снаружи стоял городовой, он сказал, что никак не может теперь.
Когда меня после допроса раздели, одели в тюремное платье за №, ввели под своды, отперли
двери, толкнули туда и заперли на замок и ушли, и
остался один часовой с ружьем, который ходил молча и изредка заглядывал в щелку моей
двери, — мне стало ужасно тяжело.
Странное чувство охватило Нехлюдова, когда он
остался один в маленькой камере, слушая тихое дыхание, прерываемое изредка стонами Веры Ефремовны, и гул уголовных, не переставая раздававшийся за двумя
дверями.
Последствия эти были двоякого рода: или немедленно же из парадной двери выбегала толстая и румяная Матрена с милостивым подарком от отца и благодетеля, или же
дверь оставалась закрытою, в окне кабинета мелькала сердитая старческая физиономия, обрамленная черными, как смоль, волосами, а Матрена тихонько задами прокрадывалась на съезжую.
В это время из кухонной двери вырвалась яркая полоса света и легла на траву длинным неясным лучом; на пороге показалась Аксинья. Она чутко прислушалась и вернулась,
дверь осталась полуотворенной, и в свободном пространстве освещенной внутри кухни мелькнул знакомый для меня силуэт. Это была Наська… Она сидела у стола, положив голову на руки; тяжелое раздумье легло на красивое девичье лицо черной тенью и сделало его еще лучше.
Стала после этого громада толковать, кто ж теперь у них, в Новой-Каменке, будет шинкарем? Потому что, видите ли, хоть Янкеля не стало, а шинок все стоял себе на пригорочке, и на
дверях остались намазанные белою краской кварта и жестяной крючок…
Следующий день принес новые испытания. Дело было летнее,
двери оставались незапертыми, и он незаметно прокрался во двор, где ужасно напугал корову. Кончилось тем, что медвежонок поймал цыпленка и задавил его. Поднялся целый бунт. Особенно негодовала кухарка, жалевшая цыпленка. Она накинулась на кучера, и дело чуть не дошло до драки.
Неточные совпадения
Меж тем комната наполнилась так, что яблоку упасть было негде. Полицейские ушли, кроме одного, который
оставался на время и старался выгнать публику, набравшуюся с лестницы, опять обратно на лестницу. Зато из внутренних комнат высыпали чуть не все жильцы г-жи Липпевехзель и сначала было теснились только в
дверях, но потом гурьбой хлынули в самую комнату. Катерина Ивановна пришла в исступление.
В первый раз вошла (я, знаете, устал: похоронная служба, со святыми упокой, потом лития, закуска, — наконец-то в кабинете один
остался, закурил сигару, задумался), вошла в
дверь: «А вы, говорит, Аркадий Иванович, сегодня за хлопотами и забыли в столовой часы завести».
Затем я вас проводил до
дверей, — все в том же, с вашей стороны, смущении, — после чего,
оставшись наедине с Андреем Семеновичем и переговорив с ним минут около десяти, Андрей Семенович вышел, я же снова обратился к столу, с лежавшими на нем деньгами, с целью, сосчитав их, отложить, как и предполагал я прежде, особо.
При входе Раскольникова Порфирий Петрович тотчас же притворил
дверь, в которую тот вошел, и они
остались наедине.
— Что ты! Ты куда?
Оставайся,
оставайся! Я один, — вскричал он в малодушной досаде и, почти озлобившись, пошел к
дверям. — И к чему тут целая свита! — бормотал он, выходя.