По всей улице стоял резкий, едкий и не неприятный запах навоза, шедший и от тянувшихся
в гору по глянцовито укатанной дороге телег и, главное, из раскопанного навоза дворов, мимо отворенных ворот которых проходил Нехлюдов.
Шедшие за возами
в гору мужики, босые, в измазанных навозной жижей портках и рубахах, оглядывались на высокого толстого барина, который в серой шляпе, блестевшей на солнце своей шелковой лентой, шел вверх по деревне, через шаг дотрагиваясь до земли глянцовитой коленчатой палкой с блестящим набалдашником.
Неточные совпадения
Жизнь его
в этот год
в деревне у тетушек шла так: он вставал очень рано, иногда
в 3 часа, и до солнца шел купаться
в реку под
горой, иногда еще
в утреннем тумане, и возвращался, когда еще роса лежала на траве и цветах.
Для нее блестело золото иконостаса и
горели все свечи на паникадиле и
в подсвечниках, для нее были эти радостные напевы: «Пасха Господня, радуйтесь, людие».
В девичьей
горела маленькая лампа.
Лампа всё еще
горела, и Катюша опять сидела одна у стола, как будто была
в нерешительности.
— Правда, это по случаю, — сказал помощник смотрителя, — за бесписьменность взяли этих людей, и надо было отослать их
в их губернию, а там острог
сгорел, и губернское правление отнеслось к нам, чтобы не посылать к ним. Вот мы всех из других губерний разослали, а этих держим.
— Мы все по каменной работе, все одной артели. Говорят,
в губернии острог
сгорел. Так мы
в этом не причинны. Сделайте божескую милость.
Очевидно было, что, как ни искусны и ни стары и привычны были доводы, позволяющие людям делать зло другим, не чувствуя себя за него ответственными, смотритель не мог не сознавать, что он один из виновников того
горя, которое проявлялось
в этой комнате; и ему, очевидно, было ужасно тяжело.
Наконец, благодаря управляющему, установили цену и сроки платежей, и крестьяне, шумно разговаривая, пошли под
гору, к деревне, а Нехлюдов пошел
в контору составлять с управляющим проект условия.
В чистой горнице пахло полынью и потом, и слышался из-за перегородки равномерный прихлебывающий храп чьих-то могучих легких, и
горела в красном стекле лампадка перед иконами.
Впереди направо,
в сизой дали, забелели далекие
горы.
На стене
горела лампочка и слабо освещала
в одном углу наваленные мешки, дрова и на нарах направо — четыре мертвых тела.
Но изменяет пеной шумной // Оно желудку моему, // И я Бордо благоразумный // Уж нынче предпочел ему. // К Au я больше не способен; // Au любовнице подобен // Блестящей, ветреной, живой, // И своенравной, и пустой… // Но ты, Бордо, подобен другу, // Который,
в горе и в беде, // Товарищ завсегда, везде, // Готов нам оказать услугу // Иль тихий разделить досуг. // Да здравствует Бордо, наш друг!
Он был
в горе, в досаде, роптал на весь свет, сердился на несправедливость судьбы, негодовал на несправедливость людей и, однако же, не мог отказаться от новых попыток.
— Я вчера целый день думала, — отвечала она сквозь слезы, — придумывала разные несчастия: то казалось мне, что его ранил дикий кабан, то чеченец утащил
в горы… А нынче мне уж кажется, что он меня не любит.
Но, знать, рыдван был плотно нагружён, // Что лошади, хотя его трону́ли, // Но
в гору по песку едва-едва тянули.
Неточные совпадения
Привычка усладила
горе, // Не отразимое ничем; // Открытие большое вскоре // Ее утешило совсем: // Она меж делом и досугом // Открыла тайну, как супругом // Самодержавно управлять, // И всё тогда пошло на стать. // Она езжала по работам, // Солила на зиму грибы, // Вела расходы, брила лбы, // Ходила
в баню по субботам, // Служанок била осердясь — // Всё это мужа не спросясь.
И вот ввели
в семью чужую… // Да ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся
горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
А что ж Онегин? Кстати, братья! // Терпенья вашего прошу: // Его вседневные занятья // Я вам подробно опишу. // Онегин жил анахоретом; //
В седьмом часу вставал он летом // И отправлялся налегке // К бегущей под
горой реке; // Певцу Гюльнары подражая, // Сей Геллеспонт переплывал, // Потом свой кофе выпивал, // Плохой журнал перебирая, // И одевался…
В тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы ждала, ждала природа. // Снег выпал только
в январе // На третье
в ночь. Проснувшись рано, //
В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья
в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе // И мягко устланные
горы // Зимы блистательным ковром. // Всё ярко, всё бело кругом.
Но вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми //
Горят старинные главы. // Ах, братцы! как я был доволен, // Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто
в горестной разлуке, //
В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о тебе! // Москва… как много
в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много
в нем отозвалось!