Неточные совпадения
Минуты через две
из двери бодрым шагом
вышла, быстро повернулась и стала подле надзирателя невысокая и очень полногрудая молодая женщина в сером халате, надетом на белую кофту и на белую юбку.
Так между двух влияний
из девочки, когда она выросла,
вышла полугорничная, полувоспитанница.
Выбрав
из десятка галстуков и брошек те, какие первые попались под руку, — когда-то это было ново и забавно, теперь было совершенно всё равно, — Нехлюдов оделся в вычищенное и приготовленное на стуле платье и
вышел, хотя и не вполне свежий, но чистый и душистый, в длинную, с натертым вчера тремя мужиками паркетом столовую с огромным дубовым буфетом и таким же большим раздвижным столом, имевшим что-то торжественное в своих широко расставленных в виде львиных лап резных ножках.
В сделанный перерыв
из этой залы
вышла та самая старушка, у которой гениальный адвокат сумел отнять ее имущество в пользу дельца, не имевшего на это имущество никакого права, — это знали и судьи, а тем более истец и его адвокат; но придуманный ими ход был такой, что нельзя было не отнять имущество у старушки и не отдать его дельцу.
Вслед за старушкой
из двери залы гражданского отделения, сияя пластроном широко раскрытого жилета и самодовольным лицом, быстро
вышел тот самый знаменитый адвокат, который сделал так, что старушка с цветами осталась не при чем, а делец, давший ему 10 тысяч рублей, получил больше 100 тысяч. Все глаза обратились на адвоката, и он чувствовал это и всей наружностью своей как бы говорил: «не нужно никих выражений преданности», и быстро прошел мимо всех.
Все тронулись и, пропуская друг друга в дверях,
вышли в коридор и
из коридора в залу заседания.
Нехлюдову хотелось спросить Тихона про Катюшу: что она? как живет? не
выходит ли замуж? Но Тихон был так почтителен и вместе строг, так твердо настаивал на том, чтобы самому поливать
из рукомойника на руки воду, что Нехлюдов не решился спрашивать его о Катюше и только спросил про его внуков, про старого братцева жеребца, про дворняжку Полкана. Все были живы, здоровы, кроме Полкана, который взбесился в прошлом году.
Он чувствовал, что влюблен, но не так, как прежде, когда эта любовь была для него тайной, и он сам не решался признаться себе в том, что он любит, и когда он был убежден в том, что любить можно только один paз, — теперь он был влюблен, зная это и радуясь этому и смутно зная, хотя и скрывая от себя, в чем состоит любовь, и что
из нее может
выйти.
В глубине души он знал, что ему надо ехать, и что не за чем теперь оставаться у теток, знал, что ничего
из этого не могло
выйти хорошего, но было так радостно и приятно, что он не говорил этого себе и оставался.
Они
вышли с Матреной Павловной на паперть и остановились, подавая нищим. Нищий, с красной, зажившей болячкой вместо носа, подошел к Катюше. Она достала
из платка что-то, подала ему и потом приблизилась к нему и, не выражая ни малейшего отвращения, напротив, так же радостно сияя глазами, три раза поцеловалась. И в то время, как она целовалась с нищим, глаза ее встретились с взглядом Нехлюдова. Как будто она спрашивала: хорошо ли, так ли она делает?
Нехлюдов молча
вышел. Ему даже не было стыдно. Он видел по выражению лица Матрены Павловны, что она осуждает его, и права, осуждая его, знал, что то, что он делает, — дурно, но животное чувство, выпроставшееся из-за прежнего чувства хорошей любви к ней, овладело им и царило одно, ничего другого не признавая. Он знал теперь, что надо делать для удовлетворения чувства, и отыскивал средство сделать это.
Тогда он был бодрый, свободный человек, перед которым раскрывались бесконечные возмояжости, — теперь он чувствовал себя со всех сторон пойманным в тенетах глупой, пустой, бесцельной, ничтожной жизни,
из которых он не видел никакого выхода, да даже большей частью и не хотел
выходить.
—
Из суда, ваше благородие, — сказал старший конвойный,
выходя из-за проходивших и прикладывая руку к шапке.
Старшой подошел и сердито ткнул Маслову в плечо и, кивнув ей головой, повел ее в женский коридор. В женском коридоре ее всю ощупали, обыскали и, не найдя ничего (коробка папирос была засунута в калаче), впустили в ту же камеру,
из которой она
вышла утром.
По коридору послышались шаги в шлепающих котах, загремел замок, и вошли два арестанта-парашечники в куртках и коротких, много выше щиколок, серых штанах и, с серьезными, сердитыми лицами подняв на водонос вонючую кадку, понесли ее вон
из камеры. Женщины
вышли в коридор к кранам умываться. У кранов произошла ссора рыжей с женщиной, вышедшей
из другой, соседней камеры. Опять ругательства, крики, жалобы…
Из другой камеры
вышли другие арестантки, и все стали в два ряда коридора, причем женщины заднего ряда должны были класть руки на плечи женщин первого ряда. Всех пересчитали.
После этого священник унес чашку за перегородку и, допив там всю находившуюся в чашке кровь и съев все кусочки тела Бога, старательно обсосав усы и вытерев рот и чашку, в самом веселом расположении духа, поскрипывая тонкими подошвами опойковых сапог, бодрыми шагами
вышел из-за перегородки.
В то самое время, когда Нехлюдов разговаривал с студентом, большие, с оконцем в середине, железные двери тюрьмы отворились, и
из них
вышел офицер в мундире с другим надзирателем, и надзиратель с книжкой объявил, что впуск посетителей начинается.
Через минуту
из боковой двери
вышла Маслова. Подойдя мягкими шагами вплоть к Нехлюдову, она остановилась и исподлобья взглянула на него. Черные волосы, так же как и третьего дня, выбивались вьющимися колечками, лицо, нездоровое, пухлое и белое, было миловидно и совершенно спокойно; только глянцовито-черные косые глаза из-под подпухших век особенно блестели.
В это время
из боковой двери
вышел с блестящими галунами и сияющим, глянцовитым лицом, с пропитанными табачным дымом усами фельдфебель и строго обратился к надзирателю...
— Нельзя здесь дожидаться, пожалуйте в контору, — опять обратился фельдфебель к Нехлюдову, и Нехлюдов уже хотел уходить, когда
из задней двери
вышел смотритель, еще более смущенный, чем его подчиненные. Он не переставая вздыхал. Увидав Нехлюдова, он обратился к надзирателю.
Он
вышел в сени и тут же застал товарища, который подслушивал их разговор. Он, не отвечая на шутки товарищей, достал
из сумки деньги и понес ей.
В это время
из боковой двери
вышел щеголеватый офицер-помощник.
Из задней двери вертлявой походкой
вышла маленькая стриженая, худая, желтая Вера Ефремовна, с своими огромными добрыми глазами.
Маслова уже была там и
вышла из-за решетки тихая и робкая. Она близко подошла к Нехлюдову и, глядя мимо него тихо сказала...
В сенях народ, нажавшись друг на друга, пропустил его, и он
вышел на улицу и пошел вверх по ней. Следом зa ним
из сеней
вышли два мальчика босиком: один, постарше, — в грязной, бывшей белой рубахе, а другой — в худенькой слинявшей розовой. Нехлюдов оглянулся на них.
Светлый месяц, почти полный,
вышел из-за сарая, и через двор легли черные тени, и заблестело железо на крыше разрушающегося дома.
Из одной двери
вышла старушка-сиделка и за нею Маслова.
Несколько раз в продолжение дня, как только она оставалась одна, Маслова выдвигала карточку
из конверта и любовалась ею; но только вечером после дежурства, оставшись одна в комнате, где они спали вдвоем с сиделкой, Маслова совсем вынула
из конверта фотографию и долго неподвижно, лаская глазами всякую подробность и лиц, и одежд, и ступенек балкона, и кустов, на фоне которых
вышли изображенные лица его и ее и тетушек, смотрела на выцветшую пожелтевшую карточку и не могла налюбоваться в особенности собою, своим молодым, красивым лицом с вьющимися вокруг лба волосами.
Молодой человек, так же добродушно улыбаясь, как и сама Лидия, поздоровался с гостем и, когда Нехлюдов сел на его место, взял себе стул от окна и сел рядом.
Из другой двери
вышел еще белокурый гимназист лет 16 и молча сел на подоконник.
В это время
из соседней комнаты
вышла в белой кофточке, подпоясанной кожаным поясом, женщина с очень приятным, умным лицом.
Из двери, куда ушла Лидия,
вышла ее мать и объявила, что Лидочка очень расстроилась и не
выйдет.
Но наконец, когда муж, с запахом табаку на своих густых усах, вернулся в ложу и покровительственно-презрительно взглянул на Нехлюдова, как-будто не узнавая его, Нехлюдов, не дав затвориться двери,
вышел в коридор и, найдя свое пальто, ушел
из театра.
Наталья Ивановна ничего не сказала. Аграфена Петровна вопросительно глядела на Наталью Ивановну и покачивала головой. В это время
из дамской комнаты
вышло опять шествие. Тот же красавец-лакей Филипп и швейцар несли княгиню. Она остановила носильщиков, подманила к себе Нехлюдова и, жалостно изнывая, подала ему белую в перстнях руку, с ужасом ожидая твердого пожатия.
Катюша с Марьей Павловной, обе в сапогах и полушубках, обвязанные платками,
вышли на двор
из помещения этапа и направились к торговкам, которые, сидя за ветром у северной стены палей, одна перед другой предлагали свои товары: свежий ситный, пирог, рыбу, лапшу, кашу, печенку, говядину, яйца, молоко; у одной был даже жареный поросенок.
Минуты через три зазвенело железо, дверь калитки отворилась, и
из темноты в свет фонаря
вышел старшой в шинели в накидку и спросил, чтò нужно.
Несколько времени после его ухода опять зазвенела калитка, и
из нее стали
выходить женщины с корзинками, туесами, крынками и мешками.
Его голос, перебиваемый женскими, еще слышался
из тумана, когда опять зазвенела калитка, и
вышел старшой, приглашая Нехлюдова за собой к офицеру.
Помещение политических состояло
из двух маленьких камер, двери которых
выходили в отгороженную часть коридора. Войдя в отгороженную часть коридора, первое лицо, которое увидал Нехлюдов, был Симонсон с сосновым поленом в руке, сидевший в своей куртке на корточках перед дрожащей, втягиваемой жаром заслонкой растопившейся печи.
Нехлюдов уже хотел пройти в первую дверь, когда
из другой двери, согнувшись, с веником в руке, которым она подвигала к печке большую кучу сора и пыли,
вышла Маслова. Она была в белой кофте, подтыканной юбке и чулках. Голова ее по самые брови была от пыли повязана белым платком. Увидав Нехлюдова, она разогнулась и, вся красная и оживленная, положила веник и, обтерев руки об юбку, прямо остановилась перед ним.
Попав
из сельской школы по своим выдающимся способностям в гимназию, Набатов, содержа себя всё время уроками, кончил курс с золотой медалью, но не пошел в университет, потому что еще в VII классе решил, что пойдет в народ,
из которого
вышел, чтобы просвещать своих забытых братьев.
Когда он думал и говорил о том, что даст революция народу, он всегда представлял себе тот самый народ,
из которого он
вышел, в тех же почти условиях, но только с землей и без господ и чиновников.
Если бы ее муж не был тем человеком, которого она считала самым хорошим, самым умным
из всех людей на свете, она бы не полюбила его, а не полюбив, не
вышла бы замуж.
Несмотря на неожиданность и важность разговора нынче вечером с Симонсоном и Катюшей, он не останавливался на этом событии: отношение его к этому было слишком сложно и вместе с тем неопределенно, и поэтому он отгонял от себя мысль об этом. Но тем живее вспоминал он зрелище этих несчастных, задыхающихся в удушливом воздухе и валявшихся на жидкости, вытекавшей
из вонючей кадки, и в особенности этого мальчика с невинным лицом, спавшего на ноге каторжного, который не
выходил у него
из головы.
Нехлюдов видел, что людоедство начинается не в тайге, а в министерствах, комитетах и департаментах и заключается только в тайге; что его зятю, например, да и всем тем судейским и чиновникам, начиная от пристава до министра, не было никакого дела до справедливости или блага народа, о которых они говорили, а что всем нужны были только те рубли, которые им платили за то, чтобы они делали всё то,
из чего
выходит это развращение и страдание.
Но
из всего этого
вышло только то, что нуждающиеся и корыстные люди, сделав себе профессию
из этого мнимого наказания и исправления людей, сами развратились до последней степени и не переставая развращают и тех, которых мучают.