Неточные совпадения
Вечер Анны Павловны был пущен. Веретена с разных сторон равномерно и не умолкая шумели. Кроме ma tante, около которой сидела только
одна пожилая дама с исплаканным, худым
лицом, несколько чужая в этом блестящем обществе, общество разбилось на три кружка. В
одном, более мужском, центром был аббат; в другом, молодом, красавица-княжна Элен, дочь князя Василия, и хорошенькая, румяная, слишком полная по своей молодости, маленькая княгиня Болконская. В третьем Мортемар и Анна Павловна.
Два лакея,
один княгинин, другой его, дожидаясь, когда они кончат говорить, стояли с шалью и рединготом и слушали их, непонятный им, французский говор с такими
лицами, как будто они понимали, что́ говорится, но не хотели показывать этого. Княгиня, как всегда, говорила улыбаясь и слушала смеясь.
В середине верхняя губа энергически опускалась на крепкую нижнюю острым клином, и в углах образовывалось постоянно что-то в роде двух улыбок, по
одной с каждой стороны; и всё вместе, а особенно в соединении с твердым, наглым, умным взглядом, составляло впечатление такое, что нельзя было не заметить этого
лица.
Один из присутствующих, постарше других, с испуганным и сердитым
лицом, вдруг продвинулся вперед и хотел схватить Долохова за рубашку.
Из внутренних комнат отворилась дверь, и вышла
одна из княжен-племянниц графа, с угрюмым и холодным
лицом и поразительно-несоразмерною по ногам длинною талией.
Один из говоривших был штатский, с морщинистым, желчным и бритым худым
лицом, человек, уже приближавшийся к старости, хотя и одетый, как самый модный молодой человек; он сидел с ногами на отоманке с видом домашнего человека и, сбоку запустив себе далеко в рот янтарь, порывисто втягивал дым и жмурился.
Как только заслышались веселые, вызывающие звуки Данилы Купора, похожие на развеселого трепачка, все двери залы вдруг заставились с
одной стороны мужскими, с другой — женскими улыбающимися
лицами дворовых, вышедших посмотреть на веселящегося барина.
Ее огромное тело стояло прямо с опущенными вниз мощными руками (она передала ридикюль графине); только
одно строгое, но красивое
лицо ее танцовало.
Князь Василий замолчал, и щеки его начали нервически подергиваться то на
одну, то на другую сторону, придавая его
лицу неприятное выражение, какое никогда не показывалось на
лице князя Василия, когда он бывал в гостиных. Глаза его тоже были не такие, как всегда: то они смотрели нагло-шутливо, то испуганно оглядывались.
Быстрым взглядом оглядев всех, бывших в комнате, и заметив графова духовника, она, не то что согнувшись, но сделавшись вдруг меньше ростом, мелкою иноходью подплыла к духовнику и почтительно приняла благословение
одного, потом другого духовного
лица.
Ни рука, ни
один мускул
лица графа не дрогнули.
Виноват ли был учитель или виновата была ученица, но каждый день повторялось
одно и то же: у княжны мутилось в глазах, она ничего не видела, не слышала, только чувствовала близко подле себя сухое
лицо строгого отца, чувствовала его дыхание и запах и только думала о том, как бы ей уйти поскорее из кабинета и у себя на просторе понять задачу.
Из больших глаз ее светились лучи доброго и робкого света. Глаза эти освещали всё болезненное, худое
лицо и делали его прекрасным. Брат хотел взять образок, но она остановила его. Андрей понял, перекрестился и поцеловал образок.
Лицо его в
одно и то же время было нежно (он был тронут) и насмешливо.
Князь Андрей строго посмотрел на нее. На
лице князя Андрея вдруг выразилось озлобление. Он ничего не сказал ей, но посмотрел на ее лоб и волосы, не глядя в глаза, так презрительно, что француженка покраснела и ушла, ничего не сказав. Когда он подошел к комнате сестры, княгиня уже проснулась, и ее веселый голосок, торопивший
одно слово за другим, послышался из отворенной двери. Она говорила, как будто после долгого воздержания ей хотелось вознаградить потерянное время.
— Чорт меня дернул пойти к этой крысе (прозвище офицера), — растирая себе обеими руками лоб и
лицо, говорил он. — Можешь себе представить, ни
одной карты, ни
одной, ни
одной карты не дал.
Лица солдат и офицеров повеселели при этом звуке; все поднялись и занялись наблюдениями над видными, как на ладони, движениями внизу наших войск и впереди — движениями приближавшегося неприятеля. Солнце в ту же минуту совсем вышло из-за туч, и этот красивый звук одинокого выстрела и блеск яркого солнца слились в
одно бодрое и веселое впечатление.
На всех
лицах была почти
одна и та же улыбка непристойных мыслей об этой женщине.
На каждом
лице, от Денисова до горниста, показалась около губ и подбородка
одна общая черта борьбы, раздраженности и волнения.
Но в то же мгновение, как он обратился к князю Андрею, умное и твердое выражение
лица военного министра, видимо, привычно и сознательно изменилось: на
лице его остановилась глупая, притворная, не скрывающая своего притворства, улыбка человека, принимающего
одного за другим много просителей.
В
одной роте обед был готов, и солдаты с жадными
лицами смотрели на дымившиеся котлы и ждали пробы, которую в деревянной чашке подносил каптенармус офицеру, сидевшему на бревне против своего балагана.
Проезжая между тех же рот, которые ели кашу и пили водку четверть часа тому назад, он везде видел
одни и те же быстрые движения строившихся и разбиравших ружья солдат, и на всех
лицах узнавал он то чувство оживления, которое было в его сердце. «Началось! Вот оно! Страшно и весело!» говорило
лицо каждого солдата и офицера.
Она обращалась к нему всегда с радостною, доверчивою, к нему
одному относившеюся улыбкой, в которой было что-то значительнее того, что́ было в общей улыбке, украшавшей всегда ее
лицо.
Ему неловко было, что он
один занимает внимание всех, что он счастливец в глазах других, что он с своим некрасивым
лицом какой-то Парис, обладающий Еленой.
Она уже не была в той блузе, в которой сидела поутру, a на ней было
одно из лучших ее платьев; голова ее была тщательно убрана, и на
лице ее было оживление, не скрывавшее, однако, опустившихся и помертвевших очертаний
лица. В том наряде, в котором она бывала обыкновенно в обществах в Петербурге, еще заметнее было, как много она подурнела. На m-lle Bourienne тоже появилось уже незаметно какое-то усовершенствование наряда, которое придавало ее хорошенькому, свеженькому
лицу еще более привлекательности.
Она была так дурна, что ни
одной из них не могла прийти мысль о соперничестве с нею; поэтому они совершенно искренно, с тем наивным и твердым убеждением женщин, что наряд может сделать
лицо красивым, принялись за ее одеванье.
— Au moins changez de coiffure, — сказала маленькая княгиня. — Je vous disais, — с упреком сказала она, обращаясь к m-lle Bourienne, — Marie a une de ces figures, auxquelles ce genre de coiffure ne va pas du tout. Mais du tout, du tout. Changez de grâce. [По крайней мере, перемените прическу. Я вам говорила, — что у Мари
одно из тех
лиц, которым этот род прически совсем нейдет. Перемените, пожалуйста.]
Старый князь в это утро был чрезвычайно ласков и старателен в своем обращении с дочерью. Это выражение старательности хорошо знала княжна Марья. Это было то выражение, которое бывало на его
лице в те минуты, когда сухие руки его сжимались в кулак от досады за то, что княжна Марья не понимала арифметической задачи, и он, вставая, отходил от нее и тихим голосом повторял несколько раз
одни и те же слова.
Сначала он слышал звуки равнодушных речей, потом
один звук голоса Анны Михайловны, говорившей длинную речь, потом вскрик, потом молчание, потом опять оба голоса вместе говорили с радостными интонациями, и потом шаги, и Анна Михайловна отворила ему дверь. На
лице Анны Михайловны было гордое выражение оператора, окончившего трудную ампутацию и вводящего публику для того, чтоб она могла оценить его искусство.
И оба приятеля рассказывали друг другу —
один о своих гусарских кутежах и боевой жизни, другой о приятности и выгодах службы под командою высокопоставленных
лиц и т. п.
Сам Ростов, завалив назад ноги и подобрав живот и чувствуя себя
одним куском с лошадью, с нахмуренным, но блаженным
лицом, чортом, как говорил Денисов, проехал мимо государя.
И ему представилось сражение, потеря его, сосредоточение боя на
одном пункте и замешательство всех начальствующих
лиц.
В то время еще худое
лицо его не шевелилось ни
одним мускулом; блестящие глаза были неподвижно устремлены на
одно место.
Два генерала и адъютанты стали хвататься за трубу, вырывая ее
один у другого. Все
лица вдруг изменились, и на всех выразился ужас. Французов предполагали за две версты от нас, а они явились вдруг, неожиданно перед нами.
Ему неприятно и тяжело может показаться неизвестное
лицо в эту минуту печали; потом, чтò я могу сказать ему теперь, когда при
одном взгляде на него у меня замирает сердце и пересыхает во рту?» Ни
одна из тех бесчисленных речей, которые он, обращая к государю, слагал в своем воображении, не приходила ему теперь в голову.
— De beaux hommes! [Славный народ!] — сказал Наполеон, глядя на убитого русского гренадера, который с уткнутым в землю
лицом и почернелым затылком лежал на животе, откинув далеко
одну уже закоченевшую руку.
Наташа, после того, как она, пригнув его к себе, расцеловала всё его
лицо, отскочила от него и держась за полу его венгерки, прыгала как коза всё на
одном месте и пронзительно визжала.
Пьер сидел против Долохова и Николая Ростова. Он много и жадно ел и много пил, как и всегда. Но те, которые его знали коротко, видели, что в нем произошла в нынешний день какая-то большая перемена. Он молчал всё время обеда и, щурясь и морщась, глядел кругом себя или остановив глаза, с видом совершенной рассеянности, потирал пальцем переносицу.
Лицо его было уныло и мрачно. Он, казалось, не видел и не слышал ничего, происходящего вокруг него, и думал о чем-то
одном, тяжелом и неразрешенном.
Всякий молодой человек, приезжавший в дом Ростовых, глядя на эти молодые, восприимчивые, чему-то (вероятно своему счастию) улыбающиеся, девические
лица, на эту оживленную беготню, слушая этот непоследовательный, но ласковый ко всем, на всё готовый, исполненный надежды лепет женской молодежи, слушая эти непоследовательные звуки, то пенья, то музыки, испытывал
одно и то же чувство готовности к любви и ожидания счастья, которое испытывала и сама молодежь дома Ростовых.
В апреле месяце Ростов был дежурным. В 8-м часу утра, вернувшись домой, после бессонной ночи, он велел принести жару, переменил измокшее от дождя белье, помолился Богу, напился чаю, согрелся, убрал в порядок вещи в своем уголке и на столе, и с обветрившимся, горевшим
лицом, в
одной рубашке, лег на спину, заложив руки под-голову. Он приятно размышлял о том, что на-днях должен выйти ему следующий чин за последнюю рекогносцировку, и ожидал куда-то вышедшего Денисова. Ростову хотелось поговорить с ним.
Те, которые были в памяти, все приподнялись или подняли свои худые, желтые
лица, и все с
одним и тем же выражением надежды на помощь, упрека и зависти к чужому здоровью, не спуская глаз, смотрели на Ростова.
Лицо его было багрово-красно, глаза совершенно закачены, так что видны были
одни белки, и на босых ногах его и на руках, еще красных, жилы напружились как веревки.
Жилинский, видимо, не радостно принял это новое русское
лицо в свой кружок и ничего не сказал Ростову. Борис, казалось, не замечал происшедшего стеснения от нового
лица и с тем же приятным спокойствием и застланностью в глазах, с которыми он встретил Ростова, старался оживить разговор.
Один из французов обратился с обыкновенною французскою учтивостью к упорно молчавшему Ростову и сказал ему, что вероятно для того, чтоб увидать императора, он приехал в Тильзит.
Ростов сделался не в духе тотчас же после того, как он заметил неудовольствие на
лице Бориса, и, как всегда бывает с людьми, которые не в духе, ему казалось, что все неприязненно смотрят на него и что всем он метает. И действительно он мешал всем и
один оставался вне вновь завязавшегося общего разговора. «И зачем он сидит тут?» говорили взгляды, которые бросали на него гости. Он встал и подошел к Борису.
Лица его свиты, догадавшись в ту же секунду в чем дело, засуетились, зашептались, передавая что-то
один другому, и паж, тот самый, которого вчера видел Ростов у Бориса, выбежал вперед и почтительно наклонившись над протянутою рукой и не заставив ее дожидаться ни
одной секунды, вложил в нее орден на красной ленте.
После этой поездки князь Андрей стал скучать в деревне, прежние занятия не интересовали его, и часто, сидя
один в своем кабинете, он вставал, подходил к зеркалу и долго смотрел на свое
лицо.
«Он — военный министр, доверенное
лицо государя императора; никому не должно быть дела до его личных свойств; ему поручено рассмотреть мою записку, следовательно он
один и может дать ход ей», думал князь Андрей, дожидаясь в числе многих важных и неважных
лиц в приемной графа Аракчеева.
На неважных
лицах, ожидающих очереди аудиенции в приемной графа Аракчеева, написано было чувство пристыженности и покорности; на более чиновных
лицах выражалось
одно общее чувство неловкости, скрытое под личиной развязности и насмешки над собою, над своим положением и над ожидаемым
лицом.
Один генерал (важное
лицо), видимо оскорбленный тем, что должен был так долго ждать, сидел перекладывая ноги и презрительно сам с собой улыбаясь.
Но как только растворялась дверь, на всех
лицах выражалось мгновенно только
одно — страх.
Сперанский не перебегал глазами с
одного лица на другое, как это невольно делается при входе в большое общество, и не торопился говорить. Он говорил тихо, с уверенностью, что будут слушать его, и смотрел только на то
лицо, с которым говорил.