Вдруг что-то случилось; офицерик ахнул и свернувшись
сел на землю, как на лету подстреленная птица. Всё сделалось странно, неясно и пасмурно, в глазах Пьера.
Неточные совпадения
Бенигсен от Горок спустился по большой дороге к мосту,
на который Пьеру указывал офицер с кургана, как
на центр позиции, и у которого
на берегу лежали ряды скошенной пахнувшей сеном травы. Через мост они проехали в
село Бородино, оттуда повернули влево и мимо огромного количества войск и пушек выехали к высокому кургану,
на котором копали
землю ополченцы. Это был редут, еще не имевший названия, потом получивший название редута Раевского или курганной батареи.
— Господи, Иисус Христос, Никола угодник, Фрола и Лавра, Господи Иисус Христос, Никола угодник! Фрола и Лавра, Господи Иисус Христос — помилуй и спаси нас! — заключил он, поклонился в
землю, встал, вздохнул и
сел на свою солому. — Вот так-то. Положи, Боже, камушком, подними калачиком, — проговорил он и лег, натягивая
на себя шинель.
Пьер вернулся, но не к костру, к товарищам, а к отпряженной повозке, у которой никого не было. Он, поджав ноги и опустив голову,
сел на холодную
землю у колеса повозки и долго неподвижно сидел, думая. Прошло более часа. Никто не тревожил Пьера. Вдруг он захохотал своим толстым, добродушным смехом так громко, что с разных сторон с удивлением оглянулись люди
на этот странный, очевидно-одинокий смех.
Это были два, прятавшиеся в лесу, француза. Хрипло говоря что-то
на непонятном солдатам языке, они подошли к костру. Один был повыше ростом в офицерской шляпе и казался совсем ослабевшим. Подойдя к костру, он хотел
сесть, но упал
на землю. Другой маленький, коренастый, обвязанный платком по щекам солдат, был сильнее. Он поднял своего товарища и, указывая
на свой рот, говорил что-то. Солдаты окружили французов, подстелили больному шинель и обоим принесли каши и водки.
Когда мы
сели на землю и, воображая, что плывем на рыбную ловлю, изо всех сил начали грести, Володя сидел сложа руки и в позе, не имеющей ничего схожего с позой рыболова.
Он хотел удержаться за край стола, уронил револьвер, пошатнулся и
сел на землю, удивленно оглядываясь вокруг себя.
Он опять прикорнул перед огнем.
Садясь на землю, уронил он руку на мохнатый затылок одной из собак, и долго не поворачивало головы обрадованное животное, с признательной гордостью посматривая сбоку на Павлушу.
Неточные совпадения
— Садись-ка ты, дядя Митяй,
на пристяжную, а
на коренную пусть
сядет дядя Миняй!» Дядя Миняй, широкоплечий мужик с черною, как уголь, бородою и брюхом, похожим
на тот исполинский самовар, в котором варится сбитень для всего прозябнувшего рынка, с охотою
сел на коренного, который чуть не пригнулся под ним до
земли.
Печорин
сел верхом; я поднял ее с
земли и кое-как посадил к нему
на седло; он обхватил ее рукой, и мы поехали назад.
— Чего дрыхнешь! — вскричала она, с отвращением смотря
на него. Он приподнялся и
сел, но ничего не сказал ей и глядел в
землю.
Кому назначено-с, не миновать судьбы: // Молчалин
на́ лошадь
садился, ногу в стремя, // А лошадь
на дыбы, // Он об
землю и прямо в темя.
Не ветры веют буйные, // Не мать-земля колышется — // Шумит, поет, ругается, // Качается, валяется, // Дерется и целуется // У праздника народ! // Крестьянам показалося, // Как вышли
на пригорочек, // Что все
село шатается, // Что даже церковь старую // С высокой колокольнею // Шатнуло раз-другой! — // Тут трезвому, что голому, // Неловко… Наши странники // Прошлись еще по площади // И к вечеру покинули // Бурливое
село…