Неточные совпадения
Быть энтузиасткой сделалось ее общественным положением, и иногда, когда ей даже того
не хотелось, она, чтобы
не обмануть ожиданий людей, знавших ее, делалась энтузиасткой. Сдержанная улыбка, игравшая постоянно на лице Анны Павловны, хотя и
не шла к ее отжившим чертам, выражала,
как у избалованных детей, постоянное сознание своего милого недостатка, от которого она
не хочет,
не может и
не находит нужным исправляться.
— И зачем родятся дети у таких людей,
как вы? Ежели бы вы
не были отец, я бы ни в чем
не могла упрекнуть вас, — сказала Анна Павловна, задумчиво поднимая глаза.
Как хороший метр-д’отель подает
как нечто сверхъестественно-прекрасное тот кусок говядины, который
есть не захочется, если увидать его в грязной кухне, так в нынешний вечер Анна Павловна сервировала своим гостям сначала виконта, потом аббата,
как что-то сверхъестественно утонченное.
Элен
была так хороша, что
не только
не было в ней заметно и тени кокетства, но, напротив, ей
как будто совестно
было за свою несомненную и слишком сильно и победительно-действующую красоту.
Из-за самоуверенности, с которою он говорил, никто
не мог понять, очень ли умно или очень глупо то, что́ он сказал. Он
был в темнозеленом фраке, в панталонах цвета cuisse de nymphe effrayée, [тела испуганной нимфы,]
как он сам говорил, в чулках и башмаках.
— Послушайте, князь, — сказала она, — я никогда
не просила вас, никогда
не буду просить, никогда
не напоминала вам о дружбе моего отца к вам. Но теперь, я Богом заклинаю вас, сделайте это для моего сына, и я
буду считать вас благодетелем, — торопливо прибавила она. — Нет, вы
не сердитесь, а вы обещайте мне. Я просила Голицына, он отказал. Soyez le bon enfant que vous avez été, [
Будьте тем добрым,
каким вы бывали прежде,] — говорила она, стараясь улыбаться, тогда
как в ее глазах
были слезы.
Мсье Пьер
не знал, кому отвечать, оглянул всех и улыбнулся. Улыбка у него
была не такая,
как у других людей, сливающаяся с неулыбкой. У него, напротив, когда приходила улыбка, то вдруг, мгновенно исчезало серьезное и даже несколько угрюмое лицо и являлось другое — детское, доброе, даже глуповатое и
как бы просящее прощения.
— Нельзя
не сознаться, — продолжал князь Андрей, — Наполеон
как человек велик на Аркольском мосту, в госпитале в Яффе, где он чумным подает руку, но… но
есть другие поступки, которые трудно оправдать.
Толстый, выше обыкновенного роста, широкий, с огромными красными руками, он,
как говорится,
не умел войти в салон и еще менее умел из него выйти, то
есть перед выходом сказать что-нибудь особенно приятное.
—
Не все, потому что вас там
не будет;
не все, — сказал князь Ипполит, радостно смеясь, и, схватив шаль у лакея, даже толкнул его и стал надевать ее на княгиню. От неловкости или умышленно (никто бы
не мог разобрать этого) он долго
не опускал рук, когда шаль уже
была надета, и
как будто обнимал молодую женщину.
Я
не хочу про это слышать.] — заговорила княгиня таким капризно-игривым тоном,
каким она говорила с Ипполитом в гостиной, и который так, очевидно,
не шел к семейному кружку, где Пьер
был как бы членом.
Тон ее уже
был ворчливый, губка поднялась, придавая лицу
не радостное, а зверское, беличье выраженье. Она замолчала,
как будто находя неприличным говорить при Пьере про свою беременность, тогда
как в этом и состояла сущность дела.
Он
не носил усов,
как и все пехотные офицеры, и рот его, самая поразительная черта его лица,
был весь виден.
—
Как старик
был хорош, — сказала графиня, — еще прошлого года! Красивее мужчины я
не видывала.
Видно
было, что он искал и
не находил, что̀ сказать; Борис, напротив, тотчас же нашелся и рассказал спокойно, шутливо,
как эту Мими куклу он знал еще молодою девицей с неиспорченным еще носом,
как она в пять лет на его памяти состарелась и
как у ней по всему черепу треснула голова.
Из молодежи,
не считая старшей дочери графини (которая
была четырьмя годами старше сестры и держала себя уже,
как большая) и гостьи-барышни, в гостиной остались Николай и Соня-племянница.
Она, видимо, считала приличным выказывать улыбкой участие к общему разговору; но против воли, ее глаза из-под длинных густых ресниц смотрели на уезжавшего в армию cousin [двоюродного брата] с таким девическим страстным обожанием, что улыбка ее
не могла ни на мгновение обмануть никого, и видно
было, что кошечка присела только для того, чтоб еще энергичнее прыгнуть и заиграть с своим cousin, [двоюродного брата]
как скоро только они так же,
как Борис с Наташей, выберутся из этой гостиной.
—
Как жаль, что вас
не было в четверг у Архаровых. Мне скучно
было без вас, — сказала она, нежно улыбаясь ему.
— Да, ваша правда, — продолжала графиня. — До сих пор я
была, слава Богу, другом своих детей и пользуюсь полным их доверием, — говорила графиня, повторяя заблуждение многих родителей, полагающих, что у детей их нет тайн от них. — Я знаю, что я всегда
буду первою confidente [советницей] моих дочерей, и что Николинька, по своему пылкому характеру, ежели
будет шалить (мальчику нельзя без этого), то всё
не так,
как эти петербургские господа.
Но улыбка
не украсила лица Веры,
как это обыкновенно бывает; напротив, лицо ее стало неестественно и оттого неприятно. Старшая, Вера,
была хороша,
была неглупа, училась прекрасно,
была хорошо воспитана, голос у нее
был приятный, то, что́ она сказала,
было справедливо и уместно; но, странное дело, все, и гостья и графиня, оглянулись на нее,
как будто удивились, зачем она это сказала, и почувствовали неловкость.
— Я думаю,
не трогаете, — сказала Вера, — потому что в моих поступках никогда ничего
не может
быть дурного. А вот я маменьке скажу,
как ты с Борисом обходишься.
— Вы к графу Кириллу Владимировичу, ma chère? — сказал граф из столовой, выходя тоже в переднюю. — Коли ему лучше, зовите Пьера ко мне обедать. Ведь он у меня бывал, с детьми танцовал. Зовите непременно, ma chère. Ну, посмотрим, как-то отличится нынче Тарас. Говорит, что у графа Орлова такого обеда
не бывало,
какой у нас
будет.
— Mon cher, si vous vous conduisez ici, comme à Pétersbourg, vous finirez très mal; c’est tout ce que je vous dis. [Мой милый, если вы
будете вести себя здесь,
как в Петербурге, вы кончите очень дурно; это верно.] Граф очень, очень болен: тебе совсем
не надо его видеть.
— Я рад, что высказал всё. Может
быть, вам неприятно, вы меня извините, — сказал он, успокоивая Пьера, вместо того чтоб
быть успокоиваемым им, — но я надеюсь, что
не оскорбил вас. Я имею правило говорить всё прямо…
Как же мне передать? Вы приедете обедать к Ростовым?
— Ну, графинюшка!
какое sauté au madère [соте с мадерой,] из рябчиков
будет, ma chère! Я попробовал;
не даром я за Тараску тысячу рублей дал. Стóит!
— Ваше сиятельство, когда прикажете доставить? — сказал Митенька. — Изволите знать, что… Впрочем,
не извольте беспокоиться, — прибавил он, заметив,
как граф уже начал тяжело и часто дышать, что́ всегда
было признаком начинавшегося гнева. — Я
было и запамятовал… Сию минуту прикажете доставить?
— Ах, в
каком он ужасном положении! Его узнать нельзя, он так плох, так плох; я минутку
побыла и двух слов
не сказала…
— Сообразите мое положение, Петр Николаич:
будь я в кавалерии, я бы получал
не более двухсот рублей в треть, даже и в чине поручика; а теперь я получаю двести тридцать, — говорил он с радостною, приятною улыбкой, оглядывая Шиншина и графа,
как будто для него
было очевидно, что его успех всегда
будет составлять главную цель желаний всех остальных людей.
Берг,
не замечая ни насмешки, ни равнодушия, продолжал рассказывать о том,
как переводом в гвардию он уже выиграл чин перед своими товарищами по корпусу,
как в военное время ротного командира могут убить, и он, оставшись старшим в роте, может очень легко
быть ротным, и
как в полку все любят его, и
как его папенька им доволен.
— Мама!
какое пирожное
будет? — еще решительнее,
не срываясь, прозвучал голосок Наташи.
— Николинька едет через неделю, его… бумага… вышла… он сам мне сказал… Да я бы всё
не плакала… (она показала бумажку, которую держала в руке: то
были стихи, написанные Николаем) я бы всё
не плакала, но ты
не можешь… никто
не может понять…
какая у него душа.
Я уже
не помню
как, но, помнишь,
как было всё хорошо и всё можно.
Князь Василий замолчал, и щеки его начали нервически подергиваться то на одну, то на другую сторону, придавая его лицу неприятное выражение,
какое никогда
не показывалось на лице князя Василия, когда он бывал в гостиных. Глаза его тоже
были не такие,
как всегда: то они смотрели нагло-шутливо, то испуганно оглядывались.
— Наконец, надо подумать и о моем семействе, — сердито отталкивая от себя столик и
не глядя на нее, продолжал князь Василий, — ты знаешь, Катишь, что вы, три сестры Мамонтовы, да еще моя жена, мы одни прямые наследники графа. Знаю, знаю,
как тебе тяжело говорить и думать о таких вещах. И мне
не легче; но, друг мой, мне шестой десяток, надо
быть ко всему готовым. Ты знаешь ли, что я послал за Пьером, и что́ граф, прямо указывая на его портрет, требовал его к себе?
— Я тебе скажу больше, — продолжал князь Василий, хватая ее за руку, — письмо
было написано, хотя и
не отослано, и государь знал о нем. Вопрос только в том, уничтожено ли оно, или нет. Ежели нет, то
как скоро всё кончится, — князь Василий вздохнул, давая этим понять, что он разумел под словами всё кончится, — и вскроют бумаги графа, завещание с письмом
будет передано государю, и просьба его, наверно,
будет уважена. Пьер,
как законный сын, получит всё.
— Mais, ma pauvre Catiche, c’est clair, comme le jour. [Но, милая Катишь, это ясно,
как день.] Он один тогда законный наследник всего, а вы
не получите ни вот этого. Ты должна знать, моя милая,
были ли написаны завещание и письмо, и уничтожены ли они. И ежели почему-нибудь они забыты, то ты должна знать, где они, и найти их, потому что…
—
Как ты
не понимаешь, наконец, Катишь! Ты так умна:
как ты
не понимаешь, — ежели граф написал письмо государю, в котором просит его признать сына законным, стало
быть, Пьер уж
будет не Пьер, а граф Безухов, и тогда он по завещанию получит всё? И ежели завещание с письмом
не уничтожены, то тебе, кроме утешения, что ты
была добродетельна et tout ce qui s’en suit, [и всего, что отсюда вытекает.] ничего
не останется. Это верно.
— Может
быть, граф
не звал меня, — сказал Пьер в то время,
как он вышел на площадку, — я пошел бы к себе.
— Ah, mon ami! — сказала она с тем же жестом,
как утром с сыном, дотрогиваясь до его руки: — croyez, que je souffre, autant, que vous, mais soyez homme. [Ах, мой дружок, поверьте, я страдаю
не меньше вас, но
будьте мужчиной.]
— Ah, mon ami, oubliez les torts qu’on a pu avoir envers vous, pensez que c’est votre père… peut-être à l’agonie. — Она вздохнула. — Je vous ai tout de suite aimé comme mon fils. Fiez vous à moi, Pierre. Je n’oublierai pas vos intérêts. [Забудьте, друг мой, в чем
были против вас неправы, подумайте, что это ваш отец… может
быть при смерти. Я тотчас полюбила вас,
как сына. Доверьтесь мне, Пьер. Я
не забуду ваших интересов.]
Жест этот
был так
не похож на всегдашнее спокойствие княжны, страх, выразившийся на лице князя Василья,
был так несвойствен его важности, что Пьер, остановившись, вопросительно, через очки, посмотрел на свою руководительницу. Анна Михайловна
не выразила удивления, она только слегка улыбнулась и вздохнула,
как будто показывая, что всего этого она ожидала.
Не прошло и двух минут,
как князь Василий, в своем кафтане с тремя звездами, величественно, высоко неся голову, вошел в комнату. Он казался похудевшим с утра; глаза его
были больше обыкновенного, когда он оглянул комнату и увидал Пьера. Он подошел к нему, взял руку (чего он прежде никогда
не делал) и потянул ее книзу,
как будто он хотел испытать, крепко ли она держится.
—
Как здоровье… — Он замялся,
не зная, прилично ли назвать умирающего графом; назвать же отцом ему
было совестно.
Пьер прошел в дверь, ступая по мягкому ковру, и заметил, что и адъютант, и незнакомая дама, и еще кто-то из прислуги — все прошли за ним,
как будто теперь уж
не надо
было спрашивать разрешения входить в эту комнату.
Пьер обратил на это обстоятельство
не более внимания,
как и на все другие, раз навсегда решив в своем уме, что всё, что́ совершалось перед ним нынешний вечер,
было так необходимо нужно.
Или этот взгляд ровно ничего
не говорил,
как только то, что, покуда
есть глаза, надо же глядеть куда-нибудь, или он говорил слишком многое.
В приемной никого уже
не было, кроме князя Василия и старшей княжны, которые, сидя под портретом Екатерины, о чем-то оживленно говорили.
Как только они увидали Пьера с его руководительницей, они замолчали. Княжна что-то спрятала,
как показалось Пьеру, и прошептала...
Она говорила, что граф умер так,
как и она желала бы умереть, что конец его
был не только трогателен, но и назидателен; последнее же свидание отца с сыном
было до того трогательно, что она
не могла вспомнить его без слез, и что она
не знает, — кто лучше вел себя в эти страшные минуты: отец ли, который так всё и всех вспомнил в последние минуты и такие трогательные слова сказал сыну, или Пьер, на которого жалко
было смотреть,
как он
был убит и
как, несмотря на это, старался скрыть свою печаль, чтобы
не огорчить умирающего отца.
С людьми, окружавшими его, от дочери до слуг, князь
был резок и неизменно-требователен, и потому,
не быв жестоким, он возбуждал к себе страх и почтительность,
каких не легко мог бы добиться самый жестокий человек.
Несмотря на то, что он
был в отставке и
не имел теперь никакого значения в государственных делах, каждый начальник той губернии, где
было имение князя, считал своим долгом являться к нему и точно так же,
как архитектор, садовник или княжна Марья, дожидался назначенного часа выхода князя в высокой официантской.