Очевидно было, что l’amour, [любовь,] которую так любил француз, была не та низшего и простого рода любовь, которую Пьер испытывал когда-то к своей жене, ни та раздуваемая им самим романтическая любовь, которую он испытывал к Наташе (оба рода этой любви Рамбаль одинаково презирал — одна была l’amour des charretiers, другая l’amour des nigauds); [любовь извощиков, другая любовь дурней,] l’amour, которой поклонялся француз, заключалась преимущественно в неестественности отношений к женщине и в комбинации
уродливостей, которые придавали главную прелесть чувству.
Я был стыдлив от природы, но стыдливость моя еще увеличивалась убеждением в моей
уродливости. А я убежден, что ничто не имеет такого разительного влияния на направление человека, как наружность его, и не столько самая наружность, сколько убеждение в привлекательности или непривлекательности ее.
Но при этом я не мог не видеть и всей чудовищной
уродливости моего собственного положения: отчаянно стараясь стать выше времени (как будто это возможно!), недоверчиво встречая всякое новое веяние, я обрекал себя на мертвую неподвижность; мне грозила опасность обратиться в совершенно «обессмысленную щепку» когда-то «победоносного корабля».