Неточные совпадения
— Го, го, го! ха, ха, ха, ха! Ух! Ух! — раздался между солдатами грохот такого здорового и
веселого хохота, невольно через цепь сообщившегося и французам, что после этого нужно было,
казалось, разрядить ружья, взорвать заряды и разойтись поскорее всем по домам.
Он вперед угадывал его движения, и ему становилось всё
веселее и
веселее. Он заметил одинокое дерево впереди. Это дерево сначала было впереди, на середине той черты, которая
казалась столь страшною. А вот и перешли эту черту, и не только ничего страшного не было, но всё
веселее и оживленнее становилось. «Ох, как я рубану его», думал Ростов, сжимая в руке ефес сабли.
Перед утром он задремал на несколько часов и здоровый,
веселый, свежий, в том счастливом расположении духа, в котором всё
кажется возможным и всё удается, сел на лошадь и выехал в поле.
Сменившись из цепи, Ростов успел соснуть несколько часов перед утром и чувствовал себя
веселым, смелым, решительным, с тою упругостью движений, уверенностью в свое счастие и в том расположении духа, в котором всё
кажется легко, весело и возможно.
— Нет, напротив, — напротив,
веселое лицо, и он обернулся ко мне, — и в ту минуту как она говорила, ей самой
казалось, что она видела, то, чтó говорила.
Она ей
показалась слишком нарядною, легкомысленно-веселою и тщеславною.
Борис пришел в ложу Ростовых, очень просто принял поздравления и, приподняв брови, с рассеянною улыбкой, передал Наташе и Соне просьбу его невесты, чтоб они были на ее свадьбе, и вышел. Наташа с
веселою и кокетливою улыбкой разговаривала с ним и поздравляла с женитьбой того самого Бориса, в которого она была влюблена прежде. В том состоянии опьянения, в котором она находилась, всё
казалось просто и естественно.
Опять поднялась занавесь. Анатоль вышел из ложи, спокойный и
веселый. Наташа вернулась к отцу в ложу, совершенно уже подчиненная тому миру, в котором она находилась. Всё, что́ происходило перед нею, уже
казалось ей вполне естественным; но за то все прежние мысли ее о женихе, о княжне Марье, о деревенской жизни ни разу не пришли ей в голову, как будто всё то было давно, давно прошедшее.
Пока один Nicolas был в опасности, графине
казалось (и она даже каялась в этом), что она любит старшего больше всех остальных детей; но когда меньшой, шалун, дурно учившийся, всё ломавший в доме и всем надоевший Петя, этот курносый Петя, с своими
веселыми черными глазами, свежим румянцем и чуть пробивающимся пушком на щеках, попал туда, к этим большим, страшным, жестоким мужчинам, которые там что-то сражаются и что-то в этом находят радостного, — тогда матери
показалось, что его-то она любила больше, гораздо больше всех своих детей.
Наступил последний день Москвы. Была ясная,
веселая, осенняя погода. Было воскресенье. Как и в обыкновенные воскресенья, благовестили к обедне во всех церквах. Никто,
казалось, еще не мог понять того, чтò ожидает Москву.
Тогда он был бойкий,
веселый, самоуверенный старичок, теперь он
казался жалким, затерянным человеком.
Как только Наташа, сидевшая у изголовья князя Андрея, узнала о приезде княжны Марьи, она тихо вышла из его комнаты теми быстрыми, как
показалось княжне Марье, как будто
веселыми шагами и побежала к ней.
Ехавшие, спустившись под гору, скрылись из вида и через несколько минут опять
показались. Впереди усталым галопом, погоняя нагайкой, ехал офицер — растрепанный, насквозь промокший и с взбившимися выше колен панталонами. За ним, стоя на стременах, рысил казак. Офицер этот, очень молоденький мальчик, с широким, румяным лицом и быстрыми,
веселыми глазами, подскакал к Денисову и подал ему промокший конверт.
В то время как они вполголоса говорили таким образом, внизу, в лощине от пруда, щелкнул один выстрел, другой, забелелся дымок и послышался дружный, как будто
веселый крик сотен голосов французов, бывших на полугоре. В первую минуту и Денисов, и эсаул подались назад. Они были так близко, что им
показалось, что они были причиной этих выстрелов и криков. Но выстрелы и крики не относились к ним. Низом, по болотам, бежал человек в чем-то красном. Очевидно по нем стреляли и на него кричали французы.
Неточные совпадения
При ней как-то смущался недобрый человек и немел, а добрый, даже самый застенчивый, мог разговориться с нею, как никогда в жизни своей ни с кем, и — странный обман! — с первых минут разговора ему уже
казалось, что где-то и когда-то он знал ее, что случилось это во дни какого-то незапамятного младенчества, в каком-то родном доме,
веселым вечером, при радостных играх детской толпы, и надолго после того как-то становился ему скучным разумный возраст человека.
Вы посмеетесь даже от души над Чичиковым, может быть, даже похвалите автора, скажете: «Однако ж кое-что он ловко подметил, должен быть
веселого нрава человек!» И после таких слов с удвоившеюся гордостию обратитесь к себе, самодовольная улыбка
покажется на лице вашем, и вы прибавите: «А ведь должно согласиться, престранные и пресмешные бывают люди в некоторых провинциях, да и подлецы притом немалые!» А кто из вас, полный христианского смиренья, не гласно, а в тишине, один, в минуты уединенных бесед с самим собой, углубит во внутрь собственной души сей тяжелый запрос: «А нет ли и во мне какой-нибудь части Чичикова?» Да, как бы не так!
«Гость,
кажется, очень неглупый человек, — думал хозяин, — степенен в словах и не щелкопер». И, подумавши так, стал он еще
веселее, точно как бы сам разогрелся от своего разговора и как бы празднуя, что нашел человека, готового слушать умные советы.
— Я лгу? — подхватил Порфирий, по-видимому горячась, но сохраняя самый
веселый и насмешливый вид и,
кажется, нимало не тревожась тем, какое мнение имеет о нем г-н Раскольников.
Она так на него и накинулась, посадила его за стол подле себя по левую руку (по правую села Амалия Ивановна) и, несмотря на беспрерывную суету и хлопоты о том, чтобы правильно разносилось кушанье и всем доставалось, несмотря на мучительный кашель, который поминутно прерывал и душил ее и,
кажется, особенно укоренился в эти последние два дня, беспрерывно обращалась к Раскольникову и полушепотом спешила излить перед ним все накопившиеся в ней чувства и все справедливое негодование свое на неудавшиеся поминки; причем негодование сменялось часто самым
веселым, самым неудержимым смехом над собравшимися гостями, но преимущественно над самою хозяйкой.