«Да, всё это было!…» сказал он, счастливо,
детски улыбаясь сам себе, и заснул крепким, молодым сном.
Неточные совпадения
— Мама! — прозвучал по всему столу ее детски-грудной голос.
— Ребята, вперед! — крикнул он детски-пронзительно.
Глаза ее улыбались ожидая, губка с усиками поднялась, и детски-счастливо осталась поднятою.
— Non, c’est l’estomac… dites que c’est l’estomac, dites, Marie, dites… [ — Нет это желудок… скажи, Маша, что желудок…] — И княгиня заплакала детски-страдальчески, капризно и даже несколько притворно, ломая свои маленькие ручки. Княжна выбежала из комнаты за Марьей Богдановной.
Блестящие глаза, смотревшие детски-испуганно и взволнованно, остановились на нем, не изменяя выражения.
— Душенька моя, — сказал он: слово, которое никогда не говорил ей. — Бог милостив… — Она вопросительно, детски-укоризненно посмотрела на него.
Она пела теперь не по-детски, уж не было в ее пеньи этой комической, ребяческой старательности, которая была в ней прежде; но она пела еще не хорошо, как говорили все знатоки-судьи, которые ее слушали.
— Однако, брат, ты сердит, — сказал граф. — Данило ничего не сказал и только застенчиво улыбнулся детски-кроткою и приятною улыбкой.
— Спасибо тебе… дочь, дружок… за всё, за всё… прости… спасибо… прости… спасибо!.. — И слезы текли из его глаз. — Позовите Андрюшу, — вдруг сказал он, и что-то детски-робкое и недоверчивое выразилось в его лице, при этом спросе. Он как будто сам знал, что спрос его не имеет смысла. Так, по крайней мере, показалось княжне Марье.
Когда кончился молебен, Кутузов подошел к иконе, тяжело опустился на колена, кланяясь в землю, и долго пытался и не мог встать от тяжести и слабости. Седая голова его подергивалась от усилий. Наконец он встал и с детски-наивным вытягиванием губ приложился к иконе и опять поклонился, дотронувшись рукой до земли. Генералитет последовал его примеру; потом офицеры, и за ними, давя друг друга, топчась, пыхтя и толкаясь, с взволнованными лицами, полезли солдаты и ополченцы.
И однако же, этот выговор и интонация слов представлялись Алеше почти невозможным каким-то противоречием этому
детски простодушному и радостному выражению лица, этому тихому, счастливому, как у младенца, сиянию глаз!
Долго пела она, по временам оглядываясь к нему,
детски спрашивая: «Довольно? Нет, вот еще это», — и пела опять.
Не одна красота Олеси меня в ней очаровывала, но также и ее цельная, самобытная, свободная натура, ее ум, одновременно ясный и окутанный непоколебимым наследственным суеверием,
детски невинный, но и не лишенный лукавого кокетства красивой женщины.