Такова и оставалась для меня всегда сущность христианства, то, что я сердцем любил в нем, то,
во имя чего я после отчаяния, неверия признал истинным тот смысл, который придает жизни христианский трудовой народ, и во имя чего я подчинил себя тем же верованиям, которые исповедует этот народ, т. е. православной церкви.
То есть не то дорого в христианском учении, что вечно и общечеловечно, что нужно для жизни и разумно, а важно и дорого в христианстве то, что совершенно непонятно и потому ненужно, и то,
во имя чего побиты миллионы людей.
Чтобы проверить это, пусть всякий вспомнит все тяжелые минуты своей жизни, все телесные и душевные страдания, которые он перенес и переносит, и спросит себя:
во имя чего он переносил все эти несчастия: во имя учения мира или Христа?
Пройдите по большой толпе людей, особенно городских, и вглядитесь в эти истомленные, тревожные, больные лица и потом вспомните свою жизнь и жизнь людей, подробности которой вам довелось узнать; вспомните все те насильственные смерти, все те самоубийства, о которых вам довелось слышать, и спросите:
во имя чего все эти страдания, смерти и отчаяния, приводящие к самоубийствам?
Неточные совпадения
Знай,
что все люди — братья и сыны одного бога, и не нарушай мира ни с кем
во имя народных целей (43—48).
В своей исключительно в мирском смысле счастливой жизни я наберу страданий, понесенных мною
во имя учения мира, столько,
что их достало бы на хорошего мученика
во имя Христа. Все самые тяжелые минуты моей жизни, начиная от студенческого пьянства и разврата до дуэлей, войны и до того нездоровья и тех неестественных и мучительных условий жизни, в которых я живу теперь, — всё это есть мученичество
во имя учения мира.
И вы увидите, как ни странно это кажется сначала,
что девять десятых страданий людей несутся ими
во имя учения мира,
что все эти страдания не нужны и могли бы не быть,
что большинство людей — мученики учения мира.
Мы так привыкли к этому,
что учение Христа о том,
что счастье человека не может зависеть от власти и именья,
что богатый не может быть счастлив, представляется нам требованием жертвы
во имя будущих благ.
Теперь я не могу содействовать ничему тому,
что внешне возвышает меня над людьми, отделяет от них; не могу, как я прежде это делал, признавать ни за собой, ни за другими никаких званий, чинов и наименований, кроме звания и
имени человека; не могу искать славы и похвалы, не могу искать таких знаний, которые отделяли бы меня от других, не могу не стараться избавиться от своего богатства, отделяющего меня от людей, не могу в жизни своей, в обстановке ее, в пище, в одежде,
во внешних приемах не искать всего того,
что не разъединяет меня, а соединяет с большинством людей.
Я знаю теперь,
что самое страшное по своим последствиям зло мира — убийство на войнах, заключения, казни, истязания людей совершаются только благодаря этому соблазну,
во имя которого снимается ответственность с людей, совершающих зло.
Всё то,
что прежде казалось мне хорошим и высоким, обязательство верности правительству, подтверждаемое присягой, вымогание этой присяги от людей и все поступки, противные совести, совершаемые
во имя этой присяги, — всё это представилось теперь мне и дурным и низким.
Торжественно и поэтически являлись середь мещанского мира эти восторженные юноши с своими неразрезными жилетами, с отрощенными бородами. Они возвестили новую веру, им было что сказать и было
во имя чего позвать перед свой суд старый порядок вещей, хотевший их судить по кодексу Наполеона и по орлеанской религии.
Мы оба требуем от масс подчинения, а
во имя чего мы этого требуем — во имя ли принципов «порядка» или во имя"жизни духа" — право, это еще не суть важно, Blanc bonnet, bonnet Blanc [Что в лоб, что по лбу (франц.)] — вот и всё.
Неточные совпадения
Несмотря, однако ж, на такую размолвку, гость и хозяин поужинали вместе, хотя на этот раз не стояло на столе никаких вин с затейливыми
именами. Торчала одна только бутылка с каким-то кипрским, которое было то,
что называют кислятина
во всех отношениях. После ужина Ноздрев сказал Чичикову, отведя его в боковую комнату, где была приготовлена для него постель:
— Не правда ли-с? — продолжал Петр Петрович, приятно взглянув на Зосимова. — Согласитесь сами, — продолжал он, обращаясь к Разумихину, но уже с оттенком некоторого торжества и превосходства и чуть было не прибавил: «молодой человек», —
что есть преуспеяние, или, как говорят теперь, прогресс, хотя бы
во имя науки и экономической правды…
«Видно, не дано этого блага
во всей его полноте, — думал он, — или те сердца, которые озарены светом такой любви, застенчивы: они робеют и прячутся, не стараясь оспаривать умников; может быть, жалеют их, прощают им
во имя своего счастья,
что те топчут в грязь цветок, за неимением почвы, где бы он мог глубоко пустить корни и вырасти в такое дерево, которое бы осенило всю жизнь».
Да, да, она ни за
что не скажет ему, выдержит до конца; пусть он съездит туда, пусть пошевелится, оживет — все для нее,
во имя будущего счастья!
Кто ведает из трепещущих от плети, им грозящей,
что тот,
во имя коего ему грозят, безгласным в придворной грамматике называется,
что ему ни А… ни О…
во всю жизнь свою сказать не удалося [См. рукописную «Придворную грамматику» Фонвизина.];
что он одолжен, и сказать стыдно кому, своим возвышением;
что в душе своей он скареднейшее есть существо;
что обман, вероломство, предательство, блуд, отравление, татьство, грабеж, убивство не больше ему стоят, как выпить стакан воды;
что ланиты его никогда от стыда не краснели, разве от гнева или пощечины;
что он друг всякого придворного истопника и раб едва-едва при дворе нечто значащего.