Неточные совпадения
Пять лет
тому назад я
поверил в учение Христа — и жизнь моя вдруг переменилась: мне перестало хотеться
того, чего прежде хотелось, и стало хотеться
того, чего прежде не хотелось.
Я так же, как разбойник на кресте,
поверил учению Христа и спасся. И это не далекое сравнение, а самое близкое выражение
того душевного состояния отчаяния и ужаса перед жизнью и смертью,
в котором я находился прежде, и
того состояния спокойствия и счастия,
в котором я нахожусь теперь.
Во всем этом я был совершенно подобен разбойнику, но различие мое от разбойника было
в том, что он умирал уже, а я еще жил. Разбойник мог
поверить тому, что спасение его будет там, за гробом, а я не мог
поверить этому, потому что кроме жизни за гробом мне предстояла еще и жизнь здесь. А я не понимал этой жизни. Она мне казалась ужасна. И вдруг я услыхал слова Христа, понял их, и жизнь и смерть перестали мне казаться злом, и, вместо отчаяния, я испытал радость и счастье жизни, не нарушимые смертью.
Слово бога,
в которое я
верю, говорит
то же.
И потому мы
верим во всё это
в том только смысле, что это есть идеал, к которому должно стремиться человечество, — идеал, который достигается молитвою и верою
в таинства,
в искупление и
в воскресение из мертвых.
Чтобы
поверить себя, я справляюсь с контекстами и нахожу
в Евангелии Матфея XIX, Марка X, Луки XVI,
в Первом послании Павла коринфянам разъяснение
того же учения неразрывности брака без всякого исключения.
Учители церкви внушали крестьянину его заблуждение; но так как крестьянин
поверил не им, но Христу,
то его посадили
в тюрьму и продержали там до
тех пор, пока он не отрекся от Христа.
И, поняв таким образом эти столь простые, определенные, не подверженные никаким перетолкованиям заповеди Христа, я спросил себя: что бы было, если бы весь христианский мир
поверил в эти заповеди не
в том смысле, что их нужно петь или читать для умилостивления бога, а что их нужно исполнять для счастия людей?
Что бы было, если бы люди
поверили обязательности этих заповедей хоть так же твердо, как они
поверили тому, что надо каждый день молиться, каждое воскресенье ходить
в церковь, каждую субботу есть постное и каждый год говеть?
Но возражение против учения Христа о
том, что оно хорошо, но неисполнимо, делают не одни верующие, его делают и неверующие, такие люди, которые не
верят или думают, что не
верят в догмат грехопадения и искупления.
Тот, кто возвысит
в себе этого сына бога над всем остальным, кто
поверит, что жизнь только
в нем,
тот не будет
в разделении с жизнью.
Разделение с жизнью происходит только от
того, что люди не
верят в свет, который есть
в них» (18—21).
Так и у Луки XVI, 31 говорится
в притче о Лазаре про
то, что «если бы кто и воскрес,
то и воскресшему бы не
поверили, и сказано: «восстал бы из мертвых».
Как может христианин, исповедующий божественность Христа и его учения, как бы он ни понимал его, говорить, что он хочет
верить и не может? Сам бог, придя на землю, сказал: вам предстоят вечные мучения, огонь, вечная
тьма кромешная, и вот спасенье вам —
в моем учении и исполнении его. Не может такой христианин не
верить в предлагаемое спасенье, не исполнять его и говорить: «помоги моему неверию».
Иудеи требуют
того же, что требуют церковные христиане, чего-нибудь такого, что заставило бы их внешним образом
поверить в учение Христа.
Желание
верить в учение Христа
тех, которые просили у него знамений, и наших верующих не совпадает и не может совпадать с их жизнью, как бы они ни старались об этом.
Хочу
верить, но не могу; утверди
в нас веру
в то, что веревка спасения спасает нас.
46. Кто из вас обличит меня
в неправде? Если же я говорю истину, почему вы не
верите мне? Иоан. XVIII, 37. Он говорит: Я на
то родился и на
то пришел
в мир, чтобы свидетельствовать об истине. Всякий, кто от истины, слушает голоса моего.
А кто знает истину, нужную для его блага,
тот не может не
верить в нее, и потому человек, понявший, что он истинно тонет, не может не взяться за веревку спасения.
Учение о жизни —
то, что у всех народов до нашего европейского общества всегда считалось самым важным,
то, про что Христос говорил, что оно единое на потребу, — это-то одно исключено из нашей жизни и всей деятельности человеческой. Этим занимается учреждение, которое называется церковью и
в которое никто, даже составляющие это учреждение, давно уже не
верят.
Есть только два пути, говорят нам наши учителя:
верить и повиноваться нам и властям и участвовать
в том зле, которое мы учредили, или уйти из мира и идти
в монастырь, не спать и не есть или на столбе гноить свою плоть, сгибаться и разгибаться и ничего не делать для людей; или признать учение Христа неисполнимым и потому признать освященную религией беззаконность жизни; или отречься от жизни, что равносильно медленному самоубийству.
Они говорят так только потому, что им нельзя отрицать справедливости учения Христа, которому они будто бы
верят, и им надо оправдаться как-нибудь
в том, что они не исполняют этого учения.
Если остались еще у церкви объяснения
той жизни, которая была когда-то прежде, как объяснения катехизиса о
том, что по должности должно убивать,
то никто уже не
верит в это.
Христос прежде всего учит
тому, чтобы люди
верили в свет, пока свет есть
в них.
Не делайте только
того, что делает теперь весь наш европейский мир: жить и не считать разумным свою жизнь, делать и не считать разумными свои дела, не
верить в свой разум, жить несогласно с ним.
Верьте в воскресение,
в рай,
в ад,
в папу,
в церковь,
в таинства,
в искупление, молитесь, как это требуется по вашей вере, говейте, пойте псалмы, — всё это не мешает вам исполнять
то, что открыто Христом для вашего блага: не сердитесь, не блудите, не клянитесь, не защищайтесь насилием, не воюйте.
Оно говорит: хорошо, вы не способны рассуждать,
поверять истинность преподаваемого вам учения, вам легче поступать зауряд со всеми; но как бы скромны вы ни были, вы все-таки чувствуете
в себе
того внутреннего судью, который иногда одобряет ваши поступки, согласные со всеми, иногда не одобряет их.
Я
верю, что и до
тех пор, пока учение это не исполняется, что если бы я был даже один среди всех неисполняющих, мне все-таки ничего другого нельзя делать для спасения своей жизни от неизбежной погибели, как исполнять это учение, как ничего другого нельзя делать
тому, кто
в горящем доме нашел дверь спасения.
Я
верю, что жизнь моя по учению мира была мучительна и что только жизнь по учению Христа дает мне
в этом мире
то благо, которое предназначил мне отец жизни.
Христос сказал мне: живи для блага, только не
верь тем ловушкам — соблазнам (σκάνδαλος), которые, заманивая тебя подобием блага, лишают этого блага и уловляют
в зло. Благо твое есть твое единство со всеми людьми, зло есть нарушение единства сына человеческого. Не лишай себя сам
того блага, которое дано тебе.
Я не могу не
верить в это, и потому не могу уже сознательно враждовать с другими людьми, не могу, как я делал это прежде, радоваться на свой гнев, гордиться им, разжигать, оправдывать его признанием себя важным и умным, а других людей ничтожными — потерянными и безумными; не могу уже теперь при первом напоминании о
том, что я поддаюсь гневу, не признавать себя одного виноватым и не искать примирения с
теми, кто враждует со мною.
Я не могу не
верить в это и потому не могу, как я делал это прежде, признавать блудную похоть естественным и возвышенным свойством человека; не могу оправдывать ее перед собой моей любовью к красоте, влюбленностью или недостатками своей жены; не могу уже при первом напоминании о
том, что поддаюсь блудной похоти, не признавать себя
в болезненном, неестественном состоянии и не искать всяких средств, которые могли бы избавить меня от этого зла.
Христос открыл мне, что третий соблазн, губящий мое благо, есть соблазн клятвы. Я не могу не
верить в это и потому не могу уже, как я делал это прежде, сам клясться кому-нибудь и
в чем-нибудь и не могу уже, как я делал это прежде, оправдывать себя
в своей клятве
тем, что
в этом нет ничего дурного для людей, что все делают это, что это нужно для государства, что мне или другим будет хуже, если я откажусь от этого требования. Я знаю теперь, что это есть зло для меня и для людей, и не могу делать его.
Я
верю теперь
в то, что благо мое и людей возможно только тогда, когда каждый будет трудиться не для себя, а для другого, и не только не будет отстаивать от другого свой труд, но будет отдавать его каждому, кому он нужен.
Я не могу не
верить в это, и потому если
в минуту забвения и может подняться во мне враждебное чувство к человеку другого народа,
то я не могу уже
в спокойную минуту не признавать это чувство ложным, не могу оправдывать себя, как я прежде делал это, признанием преимущества своего народа над другими, заблуждениями, жестокостью или варварством другого народа; не могу, при первом напоминании о
том, не стараться быть более дружелюбным к человеку чужого народа, чем к соотечественнику.
Я понял,
в чем мое благо,
верю в это и потому не могу делать
того, что несомненно лишает меня моего блага.
Я
верю, что единственный смысл моей жизни —
в том, чтобы жить
в том свете, который есть во мне, и ставить его не под спуд, но высоко перед людьми, так, чтобы люди видели его.
Неточные совпадения
За что ж виновнее Татьяна? // За
то ль, что
в милой простоте // Она не ведает обмана // И
верит избранной мечте? // За
то ль, что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. //
Поверьте (совесть
в том порукой), // Супружество нам будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может быть, на много дней.
Однообразный и безумный, // Как вихорь жизни молодой, // Кружится вальса вихорь шумный; // Чета мелькает за четой. // К минуте мщенья приближаясь, // Онегин, втайне усмехаясь, // Подходит к Ольге. Быстро с ней // Вертится около гостей, // Потом на стул ее сажает, // Заводит речь о
том, о сем; // Спустя минуты две потом // Вновь с нею вальс он продолжает; // Все
в изумленье. Ленский сам // Не
верит собственным глазам.
В глуши что делать
в эту пору? // Гулять? Деревня
той порой // Невольно докучает взору // Однообразной наготой. // Скакать верхом
в степи суровой? // Но конь, притупленной подковой // Неверный зацепляя лед, //
Того и жди, что упадет. // Сиди под кровлею пустынной, // Читай: вот Прадт, вот Walter Scott. // Не хочешь? —
поверяй расход, // Сердись иль пей, и вечер длинный // Кой-как пройдет, а завтра
то ж, // И славно зиму проведешь.
Странные люди эти господа чиновники, а за ними и все прочие звания: ведь очень хорошо знали, что Ноздрев лгун, что ему нельзя
верить ни
в одном слове, ни
в самой безделице, а между
тем именно прибегнули к нему.