Неточные совпадения
Левин вдруг покраснел, но не так, как краснеют взрослые люди, — слегка, сами
того не замечая, но так, как краснеют мальчики, — чувствуя,
что они смешны своей застенчивостью и вследствие
того стыдясь и краснея еще больше, почти до слез. И так странно
было видеть это умное, мужественное лицо в таком детском состоянии,
что Облонский перестал смотреть на него.
Всю дорогу приятели молчали. Левин думал о
том,
что означала эта перемена выражения на лице Кити, и
то уверял себя,
что есть надежда,
то приходил в отчаяние и ясно
видел,
что его надежда безумна, а между
тем чувствовал себя совсем другим человеком, не похожим на
того, каким он
был до ее улыбки и слов: до свидания.
— Ты пойми, — сказал он, —
что это не любовь. Я
был влюблен, но это не
то. Это не мое чувство, а какая-то сила внешняя завладела мной. Ведь я уехал, потому
что решил,
что этого не может
быть, понимаешь, как счастья, которого не бывает на земле; но я бился с собой и
вижу,
что без этого нет жизни. И надо решить…
Есть люди, которые, встречая своего счастливого в
чем бы
то ни
было соперника, готовы сейчас же отвернуться от всего хорошего,
что есть в нем, и
видеть в нем одно дурное;
есть люди, которые, напротив, более всего желают найти в этом счастливом сопернике
те качества, которыми он победил их, и ищут в нем со щемящею болью в сердце одного хорошего.
Кити чувствовала, как после
того,
что произошло, любезность отца
была тяжела Левину. Она
видела также, как холодно отец ее наконец ответил на поклон Вронского и как Вронский с дружелюбным недоумением посмотрел на ее отца, стараясь понять и не понимая, как и за
что можно
было быть к нему недружелюбно расположенным, и она покраснела.
Я
видела только его и
то,
что семья расстроена; мне его жалко
было, но, поговорив с тобой, я, как женщина,
вижу другое; я
вижу твои страдания, и мне, не могу тебе сказать, как жаль тебя!
— Долли, постой, душенька. Я
видела Стиву, когда он
был влюблен в тебя. Я помню это время, когда он приезжал ко мне и плакал, говоря о тебе, и какая поэзия и высота
была ты для него, и я знаю,
что чем больше он с тобой жил,
тем выше ты для него становилась. Ведь мы смеялись бывало над ним,
что он к каждому слову прибавлял: «Долли удивительная женщина». Ты для него божество всегда
была и осталась, а это увлечение не души его…
Облонский обедал дома; разговор
был общий, и жена говорила с ним, называя его «ты»,
чего прежде не
было. В отношениях мужа с женой оставалась
та же отчужденность, но уже не
было речи о разлуке, и Степан Аркадьич
видел возможность объяснения и примирения.
Только
что оставив графиню Банину, с которою он протанцовал первый тур вальса, он, оглядывая свое хозяйство,
то есть пустившихся танцовать несколько пар,
увидел входившую Кити и подбежал к ней
тою особенною, свойственною только дирижерам балов развязною иноходью и, поклонившись, даже не спрашивая, желает ли она, занес руку, чтоб обнять ее тонкую талию.
Константин Левин заглянул в дверь и
увидел,
что говорит с огромной шапкой волос молодой человек в поддевке, а молодая рябоватая женщина, в шерстяном платье без рукавчиков и воротничков, сидит на диване. Брата не видно
было. У Константина больно сжалось сердце при мысли о
том, в среде каких чужих людей живет его брат. Никто не услыхал его, и Константин, снимая калоши, прислушивался к
тому,
что говорил господин в поддевке. Он говорил о каком-то предприятии.
Он
был еще худее,
чем три года
тому назад, когда Константин Левин
видел его в последний раз. На нем
был короткий сюртук. И руки и широкие кости казались еще огромнее. Волосы стали реже,
те же прямые усы висели на губы,
те же глаза странно и наивно смотрели на вошедшего.
Он
был совсем не такой, каким воображал его Константин. Самое тяжелое и дурное в его характере,
то,
что делало столь трудным общение с ним,
было позабыто Константином Левиным, когда он думал о нем; и теперь, когда
увидел его лицо, в особенности это судорожное поворачиванье головы, он вспомнил всё это.
—
То есть, позвольте, почему ж вы знаете,
что вы потеряете время? Многим статья эта недоступна,
то есть выше их. Но я, другое дело, я
вижу насквозь его мысли и знаю, почему это слабо.
Он знал только,
что сказал ей правду,
что он ехал туда, где
была она,
что всё счастье жизни, единственный смысл жизни он находил теперь в
том, чтобы
видеть и слышать ее.
Она
видела,
что Алексей Александрович хотел что-то сообщить ей приятное для себя об этом деле, и она вопросами навела его на рассказ. Он с
тою же самодовольною улыбкой рассказал об овациях, которые
были сделаны ему вследствие этого проведенного положения.
— Я враг поездок за границу. И изволите
видеть: если
есть начало туберкулезного процесса,
чего мы знать не можем,
то поездка за границу не поможет. Необходимо такое средство, которое бы поддерживало питание и не вредило.
— И мне
то же говорит муж, но я не верю, — сказала княгиня Мягкая. — Если бы мужья наши не говорили, мы бы
видели то,
что есть, а Алексей Александрович, по моему, просто глуп. Я шопотом говорю это… Не правда ли, как всё ясно делается? Прежде, когда мне велели находить его умным, я всё искала и находила,
что я сама глупа, не
видя его ума; а как только я сказала: он глуп, но шопотом, — всё так ясно стало, не правда ли?
Мало
того, по тону ее он
видел,
что она и не смущалась этим, а прямо как бы говорила ему: да, закрыта, и это так должно
быть и
будет вперед.
Алексей Александрович помолчал и потер рукою лоб и глаза. Он
увидел,
что вместо
того,
что он хотел сделать,
то есть предостеречь свою жену от ошибки в глазах света, он волновался невольно о
том,
что касалось ее совести, и боролся с воображаемою им какою-то стеной.
— Из всякого положения
есть выход. Нужно решиться, — сказал он. — Всё лучше,
чем то положение, в котором ты живешь. Я ведь
вижу, как ты мучаешься всем, и светом, и сыном, и мужем.
Он не хотел
видеть и не
видел,
что в свете уже многие косо смотрят на его жену, не хотел понимать и не понимал, почему жена его особенно настаивала на
том, чтобы переехать в Царское, где жила Бетси, откуда недалеко
было до лагеря полка Вронского.
Сережа, и прежде робкий в отношении к отцу, теперь, после
того как Алексей Александрович стал его звать молодым человеком и как ему зашла в голову загадка о
том, друг или враг Вронский, чуждался отца. Он, как бы прося защиты, оглянулся на мать. С одною матерью ему
было хорошо. Алексей Александрович между
тем, заговорив с гувернанткой, держал сына за плечо, и Сереже
было так мучительно неловко,
что Анна
видела,
что он собирается плакать.
— Опасность в скачках военных, кавалерийских,
есть необходимое условие скачек. Если Англия может указать в военной истории на самые блестящие кавалерийские дела,
то только благодаря
тому,
что она исторически развивала в себе эту силу и животных и людей. Спорт, по моему мнению, имеет большое значение, и, как всегда, мы
видим только самое поверхностное.
Но главное общество Щербацких невольно составилось из московской дамы, Марьи Евгениевны Ртищевой с дочерью, которая
была неприятна Кити потому,
что заболела так же, как и она, от любви, и московского полковника, которого Кити с детства
видела и знала в мундире и эполетах и который тут, со своими маленькими глазками и с открытою шеей в цветном галстучке,
был необыкновенно смешон и скучен
тем,
что нельзя
было от него отделаться.
— Я любила его, и он любил меня; но его мать не хотела, и он женился на другой. Он теперь живет недалеко от нас, и я иногда
вижу его. Вы не думали,
что у меня тоже
был роман? — сказала она, и в красивом лице ее чуть брезжил
тот огонек, который, Кити чувствовала, когда-то освещал ее всю.
— Мне не кажется важным, не забирает меня,
что ж ты хочешь?… — отвечал Левин, разобрав,
что то,
что он
видел,
был приказчик, и
что приказчик, вероятно, спустил мужиков с пахоты. Они перевертывали сохи. «Неужели уже отпахали?» подумал он.
Прежде она одевалась для себя, чтобы
быть красивой и нравиться; потом,
чем больше она старелась,
тем неприятнее ей становилось одеваться; она
видела, как она подурнела.
Приятнее же всего Дарье Александровне
было то,
что она ясно
видела, как все эти женщины любовались более всего
тем, как много
было у нее детей и как они хороши.
— Положим, какой-то неразумный ridicule [смешное] падает на этих людей, но я никогда не
видел в этом ничего, кроме несчастия, и всегда сочувствовал ему», сказал себе Алексей Александрович, хотя это и
было неправда, и он никогда не сочувствовал несчастиям этого рода, а
тем выше ценил себя,
чем чаще
были примеры жен, изменяющих своим мужьям.
Он
видел,
что сложные условия жизни, в которых он находился, не допускали возможности
тех грубых доказательств, которых требовал закон для уличения преступности жены;
видел то,
что известная утонченность этой жизни не допускала и применения этих доказательств, если б они и
были,
что применение этих доказательств уронило бы его в общественном мнении более,
чем ее.
Поеду к Бетси; может
быть, там я
увижу его», сказала она себе, совершенно забыв о
том,
что вчера еще, когда она сказала ему,
что не поедет к княгине Тверской, он сказал,
что поэтому и он тоже не поедет.
— Ах, такая тоска
была! — сказала Лиза Меркалова. — Мы поехали все ко мне после скачек. И всё
те же, и всё
те же! Всё одно и
то же. Весь вечер провалялись по диванам.
Что же тут веселого? Нет, как вы делаете, чтобы вам не
было скучно? — опять обратилась она к Анне. — Стоит взглянуть на вас, и
видишь, — вот женщина, которая может
быть счастлива, несчастна, но не скучает. Научите, как вы это делаете?
Он сказал это, но теперь, обдумывая, он
видел ясно,
что лучше
было бы обойтись без этого; и вместе с
тем, говоря это себе, боялся — не дурно ли это?
— Ты не сердишься,
что я вызвала тебя? Мне необходимо
было тебя
видеть, — сказала она; и
тот серьезный и строгий склад губ, который он
видел из-под вуаля, сразу изменил его душевное настроение.
Прелесть, которую он испытывал в самой работе, происшедшее вследствие
того сближение с мужиками, зависть, которую он испытывал к ним, к их жизни, желание перейти в эту жизнь, которое в эту ночь
было для него уже не мечтою, но намерением, подробности исполнения которого он обдумывал, — всё это так изменило его взгляд на заведенное у него хозяйство,
что он не мог уже никак находить в нем прежнего интереса и не мог не
видеть того неприятного отношения своего к работникам, которое
было основой всего дела.
Но он ясно
видел теперь (работа его над книгой о сельском хозяйстве, в котором главным элементом хозяйства должен
был быть работник, много помогла ему в этом), — он ясно
видел теперь,
что то хозяйство, которое он вел,
была только жестокая и упорная борьба между им и работниками, в которой на одной стороне, на его стороне,
было постоянное напряженное стремление переделать всё на считаемый лучшим образец, на другой же стороне — естественный порядок вещей.
Кроме
того, Левин знал,
что он
увидит у Свияжского помещиков соседей, и ему теперь особенно интересно
было поговорить, послушать о хозяйстве
те самые разговоры об урожае, найме рабочих и т. п., которые, Левин знал, принято считать чем-то очень низким, но которые теперь для Левина казались одними важными.
— Вы сами учите? — спросил Левин, стараясь смотреть мимо выреза, но чувствуя,
что, куда бы он ни смотрел в
ту сторону, он
будет видеть вырез.
Левин говорил
то,
что он истинно думал в это последнее время. Он во всем
видел только смерть или приближение к ней. Но затеянное им дело
тем более занимало его. Надо же
было как-нибудь доживать жизнь, пока не пришла смерть. Темнота покрывала для него всё; но именно вследствие этой темноты он чувствовал,
что единственною руководительною нитью в этой темноте
было его дело, и он из последних сил ухватился и держался за него.
Главная же причина, почему принц
был особенно тяжел Вронскому,
была та,
что он невольно
видел в нем себя самого.
Что?
Что такое страшное я
видел во сне? Да, да. Мужик — обкладчик, кажется, маленький, грязный, со взъерошенною бородой, что-то делал нагнувшись и вдруг заговорил по-французски какие-то странные слова. Да, больше ничего не
было во сне, ― cказал он себе. ― Но отчего же это
было так ужасно?» Он живо вспомнил опять мужика и
те непонятные французские слова, которые призносил этот мужик, и ужас пробежал холодом по его спине.
Серые глава адвоката старались не смеяться, но они прыгали от неудержимой радости, и Алексей Александрович
видел,
что тут
была не одна радость человека, получающего выгодный заказ, — тут
было торжество и восторг,
был блеск, похожий на
тот зловещий блеск, который он видал в глазах жены.
— Ну как не грех не прислать сказать! Давно ли? А я вчера
был у Дюссо и
вижу на доске «Каренин», а мне и в голову не пришло,
что это ты! — говорил Степан Аркадьич, всовываясь с головой в окно кареты. А
то я бы зашел. Как я рад тебя
видеть! — говорил он, похлопывая ногу об ногу, чтобы отряхнуть с них снег. — Как не грех не дать знать! — повторил он.
— Отчего же? Я не
вижу этого. Позволь мне думать,
что, помимо наших родственных отношений, ты имеешь ко мне, хотя отчасти,
те дружеские чувства, которые я всегда имел к тебе… И истинное уважение, — сказал Степан Аркадьич, пожимая его руку. — Если б даже худшие предположения твои
были справедливы, я не беру и никогда не возьму на себя судить
ту или другую сторону и не
вижу причины, почему наши отношения должны измениться. Но теперь, сделай это, приезжай к жене.
Она обрадовалась и смутилась от своей радости до такой степени,
что была минута, именно
та, когда он подходил к хозяйке и опять взглянул на нее,
что и ей, и ему, и Долли, которая всё
видела, казалось,
что она не выдержит и заплачет.
— Но в
том и вопрос, — перебил своим басом Песцов, который всегда торопился говорить и, казалось, всегда всю душу полагал на
то, о
чем он говорил, — в
чем полагать высшее развитие? Англичане, Французы, Немцы — кто стоит на высшей степени развития? Кто
будет национализовать один другого? Мы
видим,
что Рейн офранцузился, а Немцы не ниже стоят! — кричал он. — Тут
есть другой закон!
— Вполне ли они известны? — с тонкою улыбкой вмешался Сергей Иванович. — Теперь признано,
что настоящее образование может
быть только чисто классическое; но мы
видим ожесточенные споры
той и другой стороны, и нельзя отрицать, чтоб и противный лагерь не имел сильных доводов в свою пользу.
Замечательно
было для Левина
то,
что они все для него нынче
были видны насквозь, и по маленьким, прежде незаметным признакам он узнавал душу каждого и ясно
видел,
что они все
были добрые.
Она знала любовью всю его душу, и в душе его она
видела то,
чего она хотела, а
что такое состояние души называется
быть неверующим, это ей
было всё равно.
Алексей Александрович решил,
что поедет в Петербург и
увидит жену. Если ее болезнь
есть обман,
то он промолчит и уедет. Если она действительно больна при смерти и желает его
видеть пред смертью,
то он простит ее, если застанет в живых, и отдаст последний долг, если приедет слишком поздно.