Неточные совпадения
Действительно, Левин был не в духе и, несмотря на
всё свое желание быть ласковым и любезным
со своим милым гостем, не
мог преодолеть себя. Хмель известия о том, что Кити не вышла замуж, понемногу начинал разбирать его.
Это не человек, а машина, и злая машина, когда рассердится, — прибавила она, вспоминая при этом Алексея Александровича
со всеми подробностями его фигуры, манеры говорить и его характера и в вину ставя ему
всё, что только
могла она найти в нем нехорошего, не прощая ему ничего зa ту страшную вину, которою она была пред ним виновата.
Константин молчал. Он чувствовал, что он разбит
со всех сторон, но он чувствовал вместе о тем, что то, что он хотел сказать, было не понято его братом. Он не знал только, почему это было не понято: потому ли, что он не умел сказать ясно то, что хотел, потому ли, что брат не хотел, или потому, что не
мог его понять. Но он не стал углубляться в эти мысли и, не возражая брату, задумался о совершенно другом, личном своем деле.
Он пообедал
со стариком и разговорился с ним о его домашних делах, принимая в них живейшее участие, и сообщил ему
все свои дела и
все обстоятельства, которые
могли интересовать старика.
Для человека
со 100 000 дохода, как определяли
все состояние Вронского, такие долги, казалось бы, не
могли быть затруднительны; но дело в том, что у него далеко не было этих 100 000.
— Ах, мне
всё равно! — сказала она. Губы ее задрожали. И ему показалось, что глаза ее
со странною злобой смотрели на него из-под вуаля. — Так я говорю, что не в этом дело, я не
могу сомневаться в этом; но вот что он пишет мне. Прочти. — Она опять остановилась.
― Только не он. Разве я не знаю его, эту ложь, которою он
весь пропитан?.. Разве можно, чувствуя что-нибудь, жить, как он живет
со мной? Он ничего не понимает, не чувствует. Разве
может человек, который что-нибудь чувствует, жить с своею преступною женой в одном доме? Разве можно говорить с ней? Говорить ей ты?
— Простить я не
могу, и не хочу, и считаю несправедливым. Я для этой женщины сделал
всё, и она затоптала
всё в грязь, которая ей свойственна. Я не злой человек, я никогда никого не ненавидел, но ее я ненавижу
всеми силами души и не
могу даже простить ее, потому что слишком ненавижу за
всё то зло, которое она сделала мне! — проговорил он
со слезами злобы в голосе.
С той минуты, как Алексей Александрович понял из объяснений с Бетси и
со Степаном Аркадьичем, что от него требовалось только того, чтоб он оставил свою жену в покое, не утруждая ее своим присутствием, и что сама жена его желала этого, он почувствовал себя столь потерянным, что не
мог ничего сам решить, не знал сам, чего он хотел теперь, и, отдавшись в руки тех, которые с таким удовольствием занимались его делами, на
всё отвечал согласием.
Отчаяние его еще усиливалось сознанием, что он был совершенно одинок
со своим горем. Не только в Петербурге у него не было ни одного человека, кому бы он
мог высказать
всё, что испытывал, кто бы пожалел его не как высшего чиновника, не как члена общества, но просто как страдающего человека; но и нигде у него не было такого человека.
Сереже было слишком весело, слишком
всё было счастливо, чтоб он
мог не поделиться
со своим другом швейцаром еще семейною радостью, про которую он узнал на гулянье в Летнем Саду от племянницы графини Лидии Ивановны. Радость эта особенно важна казалась ему по совпадению с радостью чиновника и своей радостью о том, что принесли игрушки. Сереже казалось, что нынче такой день, в который
все должны быть рады и веселы.
«Не один придет, а
со вчерашнего обеда он не видал меня, — подумала она; — не так придет, чтоб я
могла всё высказать ему, а придет с Яшвиным».
— Он? — нет. Но надо иметь ту простоту, ясность, доброту, как твой отец, а у меня есть ли это? Я не делаю и мучаюсь.
Всё это ты наделала. Когда тебя не было и не было еще этого, — сказал он
со взглядом на ее живот, который она поняла, — я
все свои силы клал на дело; а теперь не
могу, и мне совестно; я делаю именно как заданный урок, я притворяюсь…
— Если б это была вспышка или страсть, если б я испытывал только это влечение — это взаимное влечение (я
могу сказать взаимное), но чувствовал бы, что оно идет в разрез
со всем складом моей жизни, если б я чувствовал, что, отдавшись этому влечению, я изменяю своему призванию и долгу… но этого нет.
— Ты смотришь на меня, — сказала она, — и думаешь,
могу ли я быть счастлива в моем положении? Ну, и что ж! Стыдно признаться; но я… я непростительно счастлива.
Со мной случилось что-то волшебное, как сон, когда сделается страшно, жутко, и вдруг проснешься и чувствуешь, что
всех этих страхов нет. Я проснулась. Я пережила мучительное, страшное и теперь уже давно, особенно с тех пор, как мы здесь, так счастлива!.. — сказала она, с робкою улыбкой вопроса глядя на Долли.
— Только эти два существа я люблю, и одно исключает другое. Я не
могу их соединить, а это мне одно нужно. А если этого нет, то
всё равно.
Всё,
всё равно. И как-нибудь кончится, и потому я не
могу, не люблю говорить про это. Так ты не упрекай меня, не суди меня ни в чем. Ты не
можешь со своею чистотой понять
всего того, чем я страдаю.
Но Левин много изменился
со времени своей женитьбы; он был терпелив и если не понимал, для чего
всё это так устроено, то говорил себе, что, не зная
всего, он не
может судить, что, вероятно, так надобно, и старался не возмущаться.
— Она сделала то, что
все, кроме меня, делают, но скрывают; а она не хотела обманывать и сделала прекрасно. И еще лучше сделала, потому что бросила этого полоумного вашего зятя. Вы меня извините.
Все говорили, что он умен, умен, одна я говорила, что он глуп. Теперь, когда он связался с Лидией Ивановной и с Landau,
все говорят, что он полоумный, и я бы и рада не соглашаться
со всеми, но на этот раз не
могу.
— Никогда не спрашивал себя, Анна Аркадьевна, жалко или не жалко. Ведь мое
всё состояние тут, — он показал на боковой карман, — и теперь я богатый человек; а нынче поеду в клуб и,
может быть, выйду нищим. Ведь кто
со мной садится — тоже хочет оставить меня без рубашки, а я его. Ну, и мы боремся, и в этом-то удовольствие.
Дела эти занимали его не потому, чтоб он оправдывал их для себя какими-нибудь общими взглядами, как он это делывал прежде; напротив, теперь, с одной стороны, разочаровавшись неудачей прежних предприятий для общей пользы, с другой стороны, слишком занятый своими мыслями и самым количеством дел, которые
со всех сторон наваливались на него, он совершенно оставил всякие соображения об общей пользе, и дела эти занимали его только потому, что ему казалось, что он должен был делать то, что он делал, — что он не
мог иначе.
Я
со всеми людьми имею только одно твердое, несомненное и ясное знание, и знание это не
может быть объяснено разумом — оно вне его и не имеет никаких причин и не
может иметь никаких последствий».
«Я искал ответа на мой вопрос. А ответа на мой вопрос не
могла мне дать мысль, — она несоизмерима с вопросом. Ответ мне дала сама жизнь, в моем знании того, что хорошо и что дурно. А знание это я не приобрел ничем, но оно дано мне вместе
со всеми, дано потому, что я ни откуда не
мог взять его».
«Но я ничего, ничего не знаю и не
могу знать, как только то, что мне сказано вместе
со всеми».
Как бы пробудившись от сна, Левин долго не
мог опомниться. Он оглядывал сытую лошадь, взмылившуюся между ляжками и на шее, где терлись поводки, оглядывал Ивана кучера, сидевшего подле него, и вспоминал о том, что он ждал брата, что жена, вероятно, беспокоится его долгим отсутствием, и старался догадаться, кто был гость, приехавший с братом. И брат, и жена, и неизвестный гость представлялись ему теперь иначе, чем прежде. Ему казалось, что теперь его отношения
со всеми людьми уже будут другие.
«Так же буду сердиться на Ивана кучера, так же буду спорить, буду некстати высказывать свои мысли, так же будет стена между святая святых моей души и другими, даже женой моей, так же буду обвинять ее за свой страх и раскаиваться в этом, так же буду не понимать разумом, зачем я молюсь, и буду молиться, — но жизнь моя теперь,
вся моя жизнь, независимо от
всего, что
может случиться
со мной, каждая минута ее — не только не бессмысленна, как была прежде, но имеет несомненный смысл добра, который я властен вложить в нее!»
Неточные совпадения
— Ну нет, в силах! У тетушки натура крепковата. Это старушка — кремень, Платон Михайлыч! Да к тому ж есть и без меня угодники, которые около нее увиваются. Там есть один, который метит в губернаторы, приплелся ей в родню… бог с ним!
может быть, и успеет! Бог с ними
со всеми! Я подъезжать и прежде не умел, а теперь и подавно: спина уж не гнется.
Самая полнота и средние лета Чичикова много повредят ему: полноты ни в каком случае не простят герою, и весьма многие дамы, отворотившись, скажут: «Фи, такой гадкий!» Увы!
все это известно автору, и при
всем том он не
может взять в герои добродетельного человека, но…
может быть, в сей же самой повести почуются иные, еще доселе не бранные струны, предстанет несметное богатство русского духа, пройдет муж, одаренный божескими доблестями, или чудная русская девица, какой не сыскать нигде в мире,
со всей дивной красотой женской души,
вся из великодушного стремления и самоотвержения.
В коротких, но определительных словах изъяснил, что уже издавна ездит он по России, побуждаемый и потребностями, и любознательностью; что государство наше преизобилует предметами замечательными, не говоря уже о красоте мест, обилии промыслов и разнообразии почв; что он увлекся картинностью местоположенья его деревни; что, несмотря, однако же, на картинность местоположенья, он не дерзнул бы никак обеспокоить его неуместным заездом своим, если бы не случилось что-то в бричке его, требующее руки помощи
со стороны кузнецов и мастеров; что при
всем том, однако же, если бы даже и ничего не случилось в его бричке, он бы не
мог отказать себе в удовольствии засвидетельствовать ему лично свое почтенье.
Потянувши впросонках
весь табак к себе
со всем усердием спящего, он пробуждается, вскакивает, глядит, как дурак, выпучив глаза, во
все стороны, и не
может понять, где он, что с ним было, и потом уже различает озаренные косвенным лучом солнца стены, смех товарищей, скрывшихся по углам, и глядящее в окно наступившее утро, с проснувшимся лесом, звучащим тысячами птичьих голосов, и с осветившеюся речкою, там и там пропадающею блещущими загогулинами между тонких тростников,
всю усыпанную нагими ребятишками, зазывающими на купанье, и потом уже наконец чувствует, что в носу у него сидит гусар.
Нельзя сказать наверно, точно ли пробудилось в нашем герое чувство любви, — даже сомнительно, чтобы господа такого рода, то есть не так чтобы толстые, однако ж и не то чтобы тонкие, способны были к любви; но при
всем том здесь было что-то такое странное, что-то в таком роде, чего он сам не
мог себе объяснить: ему показалось, как сам он потом сознавался, что
весь бал,
со всем своим говором и шумом, стал на несколько минут как будто где-то вдали; скрыпки и трубы нарезывали где-то за горами, и
все подернулось туманом, похожим на небрежно замалеванное поле на картине.