За ним так же торопливо и озабоченно шли другие видные члены «Союза русского народа»: бывший парикмахер, теперь фабрикант «искусственных минеральных вод» Бабаев; мясник Коробов; ассенизатор Лялечкин; банщик Домогайлов; хозяин скорняжной мастерской Затиркин, непобедимый игрок в шашки, человек плоскогрудый, плосколицый, с
равнодушными глазами.
И мы, дети, были свидетелями этих трагедий и глядели на них не только без ужаса, но совершенно
равнодушными глазами. Кажется, и мы не прочь были думать, что с «подлянками» иначе нельзя…
Люди тех кружков, в которых по преимуществу он вращался, смотрели на этот род службы скорее далее неблагосклонными и неуважительными, чем
равнодушными глазами, и потому теперь, когда для дальнейшей жизни его предстали вдруг новые задачи и цели, — ему показалось как-то странно и дико видеть и сознавать себя вдруг военным человеком, хотя, поразобрав себя, он вовсе не нашел в душе своей особенной антипатии к этому делу.
Только две-три фигуры, затёртые в углах двора, смотрели на всё вокруг
равнодушными глазами, как бы крепко связанные бесконечной, неразрешимой думой о чём-то важном.
Неточные совпадения
Зато в положенные дни он жил, как летом, заслушивался ее пения или глядел ей в
глаза; а при свидетелях довольно было ему одного ее взгляда,
равнодушного для всех, но глубокого и знаменательного для него.
Какое бы страстное, грешное, бунтующее сердце не скрылось в могиле, цветы, растущие на ней, безмятежно глядят на нас своими невинными
глазами: не об одном вечном спокойствии говорят нам они, о том великом спокойствии «
равнодушной» природы; они говорят также о вечном примирении и о жизни бесконечной…
Этот человек относился к нему придирчиво, требовательно и с явным недоверием. Чернобровый, с
глазами, как вишни, с непокорными гребенке вихрами, тоненький и гибкий, он неприятно напоминал
равнодушному к детям Самгину Бориса Варавку. Заглядывая под очки, он спрашивал крепеньким голоском:
Но чудеснейшие, обильнейшие темно-русые волосы, темные соболиные брови и прелестные серо-голубые
глаза с длинными ресницами заставили бы непременно самого
равнодушного и рассеянного человека, даже где-нибудь в толпе, на гулянье, в давке, вдруг остановиться пред этим лицом и надолго запомнить его.
«А ведь я друг Леонтья — старый товарищ — и терплю, глядя, как эта честная, любящая душа награждена за свою симпатию! Ужели я останусь
равнодушным!.. Но что делать: открыть ему
глаза, будить его от этого, когда он так верит, поклоняется чистоте этого… „римского профиля“, так сладко спит в лоне домашнего счастья — плохая услуга! Что же делать? Вот дилемма! — раздумывал он, ходя взад и вперед по переулку. — Вот что разве: броситься, забить тревогу и смутить это преступное tête-а-tête!..»