Неточные совпадения
«Да, да, как это было? — думал он,
вспоминая сон. — Да, как это было? Да! Алабин давал обед в Дармштадте; нет,
не в Дармштадте, а что-то американское. Да, но там Дармштадт был в Америке. Да, Алабин давал обед на стеклянных столах, да, — и столы пели: Il mio tesoro, [Мое сокровище,] и
не Il mio tesoro, a что-то лучше, и какие-то маленькие графинчики, и они же женщины»,
вспоминал он.
И тут он
вспомнил вдруг, как и почему он спит
не в спальне жены, а в кабинете; улыбка исчезла с его лица, он сморщил лоб.
«Да! она
не простит и
не может простить. И всего ужаснее то, что виной всему я, — виной я, а
не виноват. В этом-то вся драма, — думал он. — Ах, ах, ах!» приговаривал он с отчаянием,
вспоминая самые тяжелые для себя впечатления из этой ссоры.
— Долли, что я могу сказать?… Одно: прости, прости…
Вспомни, разве девять лет жизни
не могут искупить минуты, минуты…
Степан Аркадьич вздохнул, отер лицо и тихими шагами пошел из комнаты. «Матвей говорит: образуется; но как? Я
не вижу даже возможности. Ах, ах, какой ужас! И как тривиально она кричала, — говорил он сам себе,
вспоминая ее крик и слова: подлец и любовница. — И, может быть, девушки слышали! Ужасно тривиально, ужасно». Степан Аркадьич постоял несколько секунд один, отер глаза, вздохнул и, выпрямив грудь, вышел из комнаты.
— Я? я недавно, я вчера… нынче то есть… приехал, — отвечал Левин,
не вдруг от волнения поняв ее вопрос. — Я хотел к вам ехать, — сказал он и тотчас же,
вспомнив, с каким намерением он искал ее, смутился и покраснел. — Я
не знал, что вы катаетесь на коньках, и прекрасно катаетесь.
Татарин,
вспомнив манеру Степана Аркадьича
не называть кушанья по французской карте,
не повторял за ним, но доставил себе удовольствие повторить весь заказ по карте: «суп прентаньер, тюрбо сос Бомарше, пулард а лестрагон, маседуан де фрюи….» и тотчас, как на пружинах, положив одну переплетенную карту и подхватив другую, карту вин, поднес ее Степану Аркадьичу.
— Я тебе говорю, чтò я думаю, — сказал Степан Аркадьич улыбаясь. — Но я тебе больше скажу: моя жена — удивительнейшая женщина…. — Степан Аркадьич вздохнул,
вспомнив о своих отношениях с женою, и, помолчав с минуту, продолжал: — У нее есть дар предвидения. Она насквозь видит людей; но этого мало, — она знает, чтò будет, особенно по части браков. Она, например, предсказала, что Шаховская выйдет за Брентельна. Никто этому верить
не хотел, а так вышло. И она — на твоей стороне.
— Извини меня, но я
не понимаю ничего, — сказал Левин, мрачно насупливаясь. И тотчас же он
вспомнил о брате Николае и о том, как он гадок, что мог забыть о нем.
Она тяжело дышала,
не глядя на него. Она испытывала восторг. Душа ее была переполнена счастьем. Она никак
не ожидала, что высказанная любовь его произведет на нее такое сильное впечатление. Но это продолжалось только одно мгновение. Она
вспомнила Вронского. Она подняла на Левина свои светлые правдивые глаза и, увидав его отчаянное лицо, поспешно ответила...
— Ну, хорошо, хорошо,
не будем говорить, — остановила его княгиня,
вспомнив про несчастную Долли.
Слова кондуктора разбудили его и заставили
вспомнить о матери и предстоящем свидании с ней. Он в душе своей
не уважал матери и,
не отдавая себе в том отчета,
не любил ее, хотя по понятиям того круга, в котором жил, по воспитанию своему,
не мог себе представить других к матери отношений, как в высшей степени покорных и почтительных, и тем более внешне покорных и почтительных, чем менее в душе он уважал и любил ее.
Но Каренина
не дождалась брата, а, увидав его, решительным легким шагом вышла из вагона. И, как только брат подошел к ней, она движением, поразившим Вронского своею решительностью и грацией, обхватила брата левою рукой за шею, быстро притянула к себе и крепко поцеловала. Вронский,
не спуская глаз, смотрел на нее и, сам
не зная чему, улыбался. Но
вспомнив, что мать ждала его, он опять вошел в вагон.
Но она
не рассказала про эти двести рублей. Почему-то ей неприятно было
вспоминать об этом. Она чувствовала, что в этом было что-то касающееся до нее и такое, чего
не должно было быть.
«А может быть, я ошибаюсь, может быть, этого
не было?» И она опять
вспоминала всё, что она видела.
Вспоминал затеянный им постыдный процесс с братом Сергеем Иванычем за то, что тот будто бы
не выплатил ему долю из материнского имения; и последнее дело, когда он уехал служить в Западный край, и там попал под суд за побои, нанесенные старшине….
Он был совсем
не такой, каким воображал его Константин. Самое тяжелое и дурное в его характере, то, что делало столь трудным общение с ним, было позабыто Константином Левиным, когда он думал о нем; и теперь, когда увидел его лицо, в особенности это судорожное поворачиванье головы, он
вспомнил всё это.
Потом,
вспоминая брата Николая, он решил сам с собою, что никогда уже он
не позволит себе забыть его, будет следить за ним и
не выпустит его из виду, чтобы быть готовым на помощь, когда ему придется плохо.
Он
вспоминал свои осуждения Тиндалю за его самодовольство в ловкости производства опытов и за то, что ему
не достает философского взгляда.
— Нет, мне надо, надо ехать, — объясняла она невестке перемену своего намерения таким тоном, как будто она
вспомнила столько дел, что
не перечтешь, — нет, уж лучше нынче!
Вспомнила бал,
вспомнила Вронского и его влюбленное покорное лицо,
вспомнила все свои отношения с ним: ничего
не было стыдного.
Она
вспомнила, как она рассказала почти признание, которое ей сделал в Петербурге молодой подчиненный ее мужа, и как Алексей Александрович ответил, что, живя в свете, всякая женщина может подвергнуться этому, но что он доверяется вполне ее такту и никогда
не позволит себе унизить ее и себя до ревности.
Обдумав всё, полковой командир решил оставить дело без последствий, но потом ради удовольствия стал расспрашивать Вронского о подробностях его свиданья и долго
не мог удержаться от смеха, слушая рассказ Вронского о том, как затихавший титулярный советник вдруг опять разгорался,
вспоминая подробности дела, и как Вронский, лавируя при последнем полуслове примирения, ретировался, толкая вперед себя Петрицкого.
Но прошло три месяца, и он
не стал к этому равнодушен, и ему так же, как и в первые дни, было больно
вспоминать об этом.
—
Не с этим народом, а с этим приказчиком! — сказал Левин, вспыхнув. — Ну для чего я вас держу! — закричал он. Но
вспомнив, что этим
не поможешь, остановился на половине речи и только вздохнул. — Ну что, сеять можно? — спросил он, помолчав.
— Может быть, оттого, что я радуюсь тому, что у меня есть, и
не тужу о том, чего нету, — сказал Левин,
вспомнив о Кити.
Он живо
вспомнил все те часто повторявшиеся случаи необходимости лжи и обмана, которые были так противны его натуре;
вспомнил особенно живо
не paз замеченное в ней чувство стыда за эту необходимость обмана и лжи.
Он уже входил, ступая во всю ногу, чтобы
не шуметь, по отлогим ступеням террасы, когда вдруг
вспомнил то, что он всегда забывал, и то, что составляло самую мучительную сторону его отношений к ней, — ее сына с его вопрошающим, противным, как ему казалось, взглядом.
Это
не человек, а машина, и злая машина, когда рассердится, — прибавила она,
вспоминая при этом Алексея Александровича со всеми подробностями его фигуры, манеры говорить и его характера и в вину ставя ему всё, что только могла она найти в нем нехорошего,
не прощая ему ничего зa ту страшную вину, которою она была пред ним виновата.
Всё это она говорила весело, быстро и с особенным блеском в глазах; но Алексей Александрович теперь
не приписывал этому тону ее никакого значения. Он слышал только ее слова и придавал им только тот прямой смысл, который они имели. И он отвечал ей просто, хотя и шутливо. Во всем разговоре этом
не было ничего особенного, но никогда после без мучительной боли стыда Анна
не могла
вспомнить всей этой короткой сцены.
Она
вспоминала наивную радость, выражавшуюся на круглом добродушном лице Анны Павловны при их встречах;
вспоминала их тайные переговоры о больном, заговоры о том, чтоб отвлечь его от работы, которая была ему запрещена, и увести его гулять; привязанность меньшего мальчика, называвшего ее «моя Кити»,
не хотевшего без нее ложиться спать.
«Да, —
вспоминала она, что-то было ненатуральное в Анне Павловне и совсем непохожее на ее доброту, когда она третьего дня с досадой сказала: «Вот, всё дожидался вас,
не хотел без вас пить кофе, хотя ослабел ужасно».
—
Не знаю,
вспомните ли вы меня, но я должен напомнить себя, чтобы поблагодарить зa вашу доброту к моей дочери, — сказал он ей, сняв шляпу и
не надевая её.
— Что? о вчерашнем разговоре? — сказал Левин, блаженно щурясь и отдуваясь после оконченного обеда и решительно
не в силах
вспомнить, какой это был вчерашний разговор.
Хотя и хлопотливо было смотреть за всеми детьми и останавливать их шалости, хотя и трудно было
вспомнить и
не перепутать все эти чулочки, панталончики, башмачки с разных ног и развязывать, расстегивать и завязывать тесемочки и пуговки.
Левин
вспомнил ответ Кити. Она сказала: Нет, это
не может быть…
Он прочел письмо и остался им доволен, особенно тем, что он
вспомнил приложить деньги;
не было ни жестокого слова, ни упрека, но
не было и снисходительности. Главное же — был золотой мост для возвращения. Сложив письмо и загладив его большим массивным ножом слоновой кости и уложив в конверт с деньгами, он с удовольствием, которое всегда возбуждаемо было в нем обращением со своими хорошо устроенными письменными принадлежностями, позвонил.
Почитав еще книгу о евгюбических надписях и возобновив интерес к ним, Алексей Александрович в 11 часов пошел спать, и когда он, лежа в постели,
вспомнил о событии с женой, оно ему представилось уже совсем
не в таком мрачном виде.
В то время как она входила, лакей Вронского с расчесанными бакенбардами, похожий на камер-юнкера, входил тоже. Он остановился у двери и, сняв фуражку, пропустил ее. Анна узнала его и тут только
вспомнила, что Вронский вчера сказал, что
не приедет. Вероятно, он об этом прислал записку.
Но
вспомнив, что ожидает ее одну дома, если она
не примет никакого решения,
вспомнив этот страшный для нее и в воспоминании жест, когда она взялась обеими руками за волосы, она простилась и уехала.
На другое утро, во вторник, Алексей Александрович, проснувшись, с удовольствием
вспомнил вчерашнюю победу и
не мог
не улыбнуться, хотя и желал казаться равнодушным, когда правитель канцелярии, желая польстить ему, сообщил о слухах, дошедших до него, о происшедшем в комиссии.
Очень может быть, что благовидное лицо бабы в калошках много содействовало тому впечатлению благоустройства, которое произвел на Левина этот крестьянский дом, но впечатление это было так сильно, что Левин никак
не мог отделаться от него. И всю дорогу от старика до Свияжского нет-нет и опять
вспоминал об этом хозяйстве, как будто что-то в этом впечатлении требовало его особенного внимания.
Оставшись в отведенной комнате, лежа на пружинном тюфяке, подкидывавшем неожиданно при каждом движении его руки и ноги, Левин долго
не спал. Ни один разговор со Свияжским, хотя и много умного было сказано им,
не интересовал Левина; но доводы помещика требовали обсуждения. Левин невольно
вспомнил все его слова и поправлял в своем воображении то, что он отвечал ему.
Он чувствовал, что,
не ответив на письмо Дарьи Александровны, своею невежливостью, о которой он без краски стыда
не мог
вспомнить, он сжег свои корабли и никогда уж
не поедет к ним.
Я уверен, что Франклин чувствовал себя так же ничтожным и так же
не доверял себе,
вспоминая себя всего.
Упоминание Агафьи Михайловны о том самом, о чем он только что думал, огорчило и оскорбило его. Левин нахмурился и,
не отвечая ей, сел опять за свою работу, повторив себе всё то, что он думал о значении этой работы. Изредка только он прислушивался в тишине к звуку спиц Агафьи Михайловны и,
вспоминая то, о чем он
не хотел
вспоминать, опять морщился.
Что? Что такое страшное я видел во сне? Да, да. Мужик — обкладчик, кажется, маленький, грязный, со взъерошенною бородой, что-то делал нагнувшись и вдруг заговорил по-французски какие-то странные слова. Да, больше ничего
не было во сне, ― cказал он себе. ― Но отчего же это было так ужасно?» Он живо
вспомнил опять мужика и те непонятные французские слова, которые призносил этот мужик, и ужас пробежал холодом по его спине.
Но он
не мог сразу
вспомнить того, что он хотел сказать.
― Я пришел вам сказать, что я завтра уезжаю в Москву и
не вернусь более в этот дом, и вы будете иметь известие о моем решении чрез адвоката, которому я поручу дело развода. Сын же мой переедет к сестре, ― сказал Алексей Александрович, с усилием
вспоминая то, что он хотел сказать о сыне.
Сколько раз она думала об этом,
вспоминая о своей заграничной приятельнице Вареньке, о ее тяжелой зависимости, сколько раз думала про себя, что с ней самой будет, если она
не выйдет замуж, и сколько раз спорила об этом с сестрою!