Неточные совпадения
— Я помню про детей
и поэтому всё в
мире сделала бы, чтобы спасти их; но я сама не знаю, чем я спасу их: тем ли, что увезу от отца, или тем, что оставлю с развратным отцом, — да, с развратным отцом… Ну, скажите, после того… что было, разве возможно нам жить вместе? Разве это возможно? Скажите же, разве это возможно? — повторяла она, возвышая голос. — После того как мой муж, отец моих детей, входит в любовную связь с гувернанткой своих детей…
Он родился в среде тех людей, которые были
и стали сильными
мира сего.
Для чего этим трем барышням нужно было говорить через день по-французски
и по-английски; для чего они в известные часы играли попеременкам на фортепиано, звуки которого слышались у брата наверху, где занимались студенты; для чего ездили эти учителя французской литературы, музыки, рисованья, танцев; для чего в известные часы все три барышни с М-llе Linon подъезжали в коляске к Тверскому бульвару в своих атласных шубках — Долли в длинной, Натали в полудлинной, а Кити в совершенно короткой, так что статные ножки ее в туго-натянутых красных чулках были на всем виду; для чего им, в сопровождении лакея с золотою кокардой на шляпе, нужно было ходить по Тверскому бульвару, — всего этого
и многого другого, что делалось в их таинственном
мире, он не понимал, но знал, что всё, что там делалось, было прекрасно,
и был влюблен именно в эту таинственность совершавшегося.
— Я не могу допустить, — сказал Сергей Иванович с обычною ему ясностью
и отчетливостью выражения
и изяществом дикции, — я не могу ни в каком случае согласиться с Кейсом, чтобы всё мое представление о внешнем
мире вытекало из впечатлений. Самое основное понятие бытия получено мною не чрез ощущение, ибо нет
и специального органа для передачи этого понятия.
Детскость выражения ее лица в соединении с тонкой красотою стана составляли ее особенную прелесть, которую он хорошо помнил: но, что всегда, как неожиданность, поражало в ней, это было выражение ее глаз, кротких, спокойных
и правдивых,
и в особенности ее улыбка, всегда переносившая Левина в волшебный
мир, где он чувствовал себя умиленным
и смягченным, каким он мог запомнить себя в редкие дни своего раннего детства.
Степан Аркадьич улыбнулся. Он так знал это чувство Левина, знал, что для него все девушки в
мире разделяются на два сорта: один сорт — это все девушки в
мире, кроме ее,
и эти девушки имеют все человеческие слабости,
и девушки очень обыкновенные; другой сорт — она одна, не имеющая никаких слабостей
и превыше всего человеческого.
Он не только не любил семейной жизни, но в семье,
и в особенности в муже, по тому общему взгляду холостого
мира, в котором он жил, он представлял себе нечто чуждое, враждебное, а всего более — смешное.
Кити чувствовала, что Анна была совершенно проста
и ничего не скрывала, но что в ней был другой какой-то, высший
мир недоступных для нее интересов, сложных
и поэтических.
— Нет, душа моя, для меня уж нет таких балов, где весело, — сказала Анна,
и Кити увидела в ее глазах тот особенный
мир, который ей не был открыт. — Для меня есть такие, на которых менее трудно
и скучно….
Дом был большой, старинный,
и Левин, хотя жил один, но топил
и занимал весь дом. Он знал, что это было глупо, знал, что это даже нехорошо
и противно его теперешним новым планам, но дом этот был целый
мир для Левина. Это был
мир, в котором жили
и умерли его отец
и мать. Они жили тою жизнью, которая для Левина казалась идеалом всякого совершенства
и которую он мечтал возобновить с своею женой, с своею семьей.
Вронский только в первую минуту был ошеломлен после впечатлений совсем другого
мира, привезенных им из Москвы; но тотчас же, как будто всунул ноги в старые туфли, он вошел в свой прежний веселый
и приятный
мир.
Мы аристократы, а не те, которые могут существовать только подачками от сильных
мира сего
и кого купить можно за двугривенный.
Pluck, то есть энергии
и смелости, Вронский не только чувствовал в себе достаточно, но, что гораздо важнее, он был твердо убежден, что ни у кого в
мире не могло быть этого pluck больше, чем у него.
Она видела, как он подходил к беседке, то снисходительно отвечая на заискивающие поклоны, то дружелюбно, рассеянно здороваясь с равными, то старательно выжидая взгляда сильных
мира и снимая свою круглую, большую шляпу, нажимавшую кончики его ушей.
Она как будто очнулась; почувствовала всю трудность без притворства
и хвастовства удержаться на той высоте, на которую она хотела подняться; кроме того, она почувствовала всю тяжесть этого
мира горя, болезней, умирающих, в котором она жила; ей мучительны показались те усилия, которые она употребляла над собой, чтобы любить это,
и поскорее захотелось на свежий воздух, в Россию, в Ергушово, куда, как она узнала из письма, переехала уже ее сестра Долли с детьми.
Когда народ с песнью скрылся из вида
и слуха, тяжелое чувство тоски зa свое одиночество, за свою телесную праздность, за свою враждебность к этому
миру охватило Левина.
— Да что же, я не перестаю думать о смерти, — сказал Левин. Правда, что умирать пора.
И что всё это вздор. Я по правде тебе скажу: я мыслью своею
и работой ужасно дорожу, но в сущности — ты подумай об этом: ведь весь этот
мир наш — это маленькая плесень, которая наросла на крошечной планете. А мы думаем, что у нас может быть что-нибудь великое, — мысли, дела! Всё это песчинки.
Не в одной этой комнате, но во всем
мире для него существовали только он, получивший для себя огромное значение
и важность,
и она.
Он чувствовал себя на высоте, от которой кружилась голова,
и там где-то внизу, далеко, были все эти добрые славные Каренины, Облонские
и весь
мир.
Необыкновенно было то, что его все не только любили, но
и все прежде несимпатичные, холодные, равнодушные люди восхищаясь им, покорялись ему во всем, нежно
и деликатно обходились с его чувством
и разделяли его убеждение, что он был счастливейшим в
мире человеком, потому что невеста его была верх совершенства.
Предоставите его прелести
мира и дьявола?
Молились, как
и всегда, о свышнем
мире и спасении, о Синоде, о Государе; молились
и о ныне обручающихся рабе Божием Константине
и Екатерине.
Левин знал брата
и ход его мыслей; он знал, что неверие его произошло не потому, что ему легче было жить без веры, но потому, что шаг за шагом современно-научные объяснения явлений
мира вытеснили верования,
и потому он знал, что теперешнее возвращение его не было законное, совершившееся путем той же мысли, но было только временное, корыстное, с безумною надеждой исцеления.
Алексей Александрович не только не замечал своего безнадежного положения в служебном
мире и не только не огорчался им, но больше чем когда-нибудь был доволен своею деятельностью.
«
И как они все сильны
и здоровы физически, — подумал Алексей Александрович, глядя на могучего с расчесанными душистыми бакенбардами камергера
и на красную шею затянутого в мундире князя, мимо которых ему надо было пройти. — Справедливо сказано, что всё в
мире есть зло», подумал он, косясь еще раз на икры камергера.
Он отгонял от себя эти мысли, он старался убеждать себя, что он живет не для здешней временной жизни, а для вечной, что в душе его находится
мир и любовь.
И хотя он всех их любил, ему немного жалко было своего Левинского
мира и порядка, который был заглушаем этим наплывом «Щербацкого элемента», как он говорил себе.
Он нравился Левину своим хорошим воспитанием, отличным выговором на французском
и английском языках
и тем, что он был человек его
мира.
«Все живут, все наслаждаются жизнью, — продолжала думать Дарья Александровна, миновав баб, выехав в гору
и опять на рыси приятно покачиваясь на мягких рессорах старой коляски, — а я, как из тюрьмы выпущенная из
мира, убивающего меня заботами, только теперь опомнилась на мгновение.
Анна была хозяйкой только по ведению разговора.
И этот разговор, весьма трудный для хозяйки дома при небольшом столе, при лицах, как управляющий
и архитектор, лицах совершенно другого
мира, старающихся не робеть пред непривычною роскошью
и не могущих принимать долгого участия в общем разговоре, этот трудный разговор Анна вела со своим обычным тактом, естественностью
и даже удовольствием, как замечала Дарья Александровна.
Оставшись одна, Долли помолилась Богу
и легла в постель. Ей всею душой было жалко Анну в то время, как она говорила с ней; но теперь она не могла себя заставить думать о ней. Воспоминания о доме
и детях с особенною, новою для нее прелестью, в каком-то новом сиянии возникали в ее воображении. Этот ее
мир показался ей теперь так дорог
и мил, что она ни за что не хотела вне его провести лишний день
и решила, что завтра непременно уедет.
― Вот я завидую вам, что у вас есть входы в этот интересный ученый
мир, ― сказал он.
И, разговорившись, как обыкновенно, тотчас же перешел на более удобный ему французский язык. ― Правда, что мне
и некогда. Моя
и служба
и занятия детьми лишают меня этого; а потом я не стыжусь сказать, что мое образование слишком недостаточно.
И вдруг из того таинственного
и ужасного, нездешнего
мира, в котором он жил эти двадцать два часа, Левин мгновенно почувствовал себя перенесенным в прежний, обычный
мир, но сияющий теперь таким новым светом счастья, что он не перенес его. Натянутые струны все сорвались. Рыдания
и слезы радости, которых он никак не предвидел, с такою силой поднялись в нем, колебля всё его тело, что долго мешали ему говорить.
Прежде, если бы Левину сказали, что Кити умерла,
и что он умер с нею вместе,
и что у них дети ангелы,
и что Бог тут пред ними, — он ничему бы не удивился; но теперь, вернувшись в
мир действительности, он делал большие усилия мысли, чтобы понять, что она жива, здорова
и что так отчаянно визжавшее существо есть сын его.
Некоторые отделы этой книги
и введение были печатаемы в повременных изданиях,
и другие части были читаны Сергеем Ивановичем людям своего круга, так что мысли этого сочинения не могли быть уже совершенной новостью для публики; но всё-таки Сергей Иванович ожидал, что книга его появлением своим должна будет произвести серьезное впечатление на общество
и если не переворот в науке, то во всяком случае сильное волнение в ученом
мире.
— Вы возродитесь, предсказываю вам, — сказал Сергей Иванович, чувствуя себя тронутым. — Избавление своих братьев от ига есть цель, достойная
и смерти
и жизни. Дай вам Бог успеха внешнего, —
и внутреннего
мира, — прибавил он
и протянул руку.
«Нет, я понял его
и совершенно так, как он понимает, понял вполне
и яснее, чем я понимаю что-нибудь в жизни,
и никогда в жизни не сомневался
и не могу усумниться в этом.
И не я один, а все, весь
мир одно это вполне понимают
и в одном этом не сомневаются
и всегда согласны».
— Лягушки ли, не лягушки, — я газет не издаю
и защищать их не хочу; но я говорю о единомыслии в
мире интеллигенции, — сказал Сергей Иванович, обращаясь к брату.
Несмотря на то, что недослушанный план Сергея Ивановича о том, как освобожденный сорокамиллионный
мир Славян должен вместе с Россией начать новую эпоху в истории, очень заинтересовал его, как нечто совершенно новое для него, несмотря на то, что
и любопытство
и беспокойство о том, зачем его звали, тревожили его, — как только он остался один, выйдя из гостиной, он тотчас же вспомнил свои утренние мысли.
«Да, одно очевидное, несомненное проявление Божества — это законы добра, которые явлены
миру откровением,
и которые я чувствую в себе,
и в признании которых я не то что соединяюсь, а волею-неволею соединен с другими людьми в одно общество верующих, которое называют церковью.