Неточные совпадения
Левин хотел сказать брату
о своем намерении жениться и спросить его совета, он даже твердо решился на это; но когда он увидел брата, послушал его разговора с профессором, когда услыхал потом этот невольно покровительственный тон, с которым брат расспрашивал его
о хозяйственных делах (материнское имение их было неделеное, и Левин заведывал обеими частями), Левин почувствовал, что не может почему-то
начать говорить с братом
о своем решении жениться.
— Когда найдено было электричество, — быстро перебил Левин, — то было только открыто явление, и неизвестно было, откуда оно происходит и что оно производит, и века прошли прежде, чем подумали
о приложении его. Спириты же, напротив,
начали с того, что столики им пишут и духи к ним приходят, а потом уже стали
говорить, что это есть сила неизвестная.
Она, счастливая, довольная после разговора с дочерью, пришла к князю проститься по обыкновению, и хотя она не намерена была
говорить ему
о предложении Левина и отказе Кити, но намекнула мужу на то, что ей кажется дело с Вронским совсем конченным, что оно решится, как только приедет его мать. И тут-то, на эти слова, князь вдруг вспылил и
начал выкрикивать неприличные слова.
То же самое думал ее сын. Он провожал ее глазами до тех пор, пока не скрылась ее грациозная фигура, и улыбка остановилась на его лице. В окно он видел, как она подошла к брату, положила ему руку на руку и что-то оживленно
начала говорить ему, очевидно
о чем-то не имеющем ничего общего с ним, с Вронским, и ему ото показалось досадным.
Но как будто нарочно, каждый раз, как она смягчалась, она
начинала опять
говорить о том, чтò раздражало ее.
Возвращаясь домой, Левин расспросил все подробности
о болезни Кити и планах Щербацких, и, хотя ему совестно бы было признаться в этом, то, что он узнал, было приятно ему. Приятно и потому, что была еще надежда, и еще более приятно потому, что больно было ей, той, которая сделала ему так больно. Но, когда Степан Аркадьич
начал говорить о причинах болезни Кити и упомянул имя Вронского, Левин перебил его.
Она не слышала половины его слов, она испытывала страх к нему и думала
о том, правда ли то, что Вронский не убился.
О нем ли
говорили, что он цел, а лошадь сломала спину? Она только притворно-насмешливо улыбнулась, когда он кончил, и ничего не отвечала, потому что не слыхала того, что он
говорил. Алексей Александрович
начал говорить смело, но, когда он ясно понял то,
о чем он
говорит, страх, который она испытывала, сообщился ему. Он увидел эту улыбку, и странное заблуждение нашло на него.
― Ну, ну, так что ты хотел сказать мне про принца? Я прогнала, прогнала беса, ― прибавила она. Бесом называлась между ними ревность. ― Да, так что ты
начал говорить о принце? Почему тебе так тяжело было?
― Прежде чем
начать говорить о моем деле, ― сказал Алексей Александрович, удивленно проследив глазами за движением адвоката, ― я должен заметить, что дело,
о котором я имею
говорить с вами, должно быть тайной.
Вронскому было сначала неловко за то, что он не знал и первой статьи
о Двух
Началах, про которую ему
говорил автор как про что-то известное.
— Но, друг мой, не отдавайтесь этому чувству,
о котором вы
говорили — стыдиться того, что есть высшая высота христианина: кто унижает себя, тот возвысится. И благодарить меня вы не можете. Надо благодарить Его и просить Его
о помощи. В Нем одном мы найдем спокойствие, утешение, спасение и любовь, — сказала она и, подняв глаза к небу,
начала молиться, как понял Алексей Александрович по ее молчанию.
Нельзя было ни
о чем
начать говорить, чтобы разговор не свернулся на Алексея Александровича; никуда нельзя было поехать, чтобы не встретить его.
Проводив княжну Сорокину до матери, Варя подала руку деверю и тотчас же
начала говорить с ним
о том, что интересовало его. Она была взволнована так, как он редко видал ее.
Они прошли молча несколько шагов. Варенька видела, что он хотел
говорить; она догадывалась
о чем и замирала от волнения радости и страха. Они отошли так далеко, что никто уже не мог бы слышать их, но он всё еще не
начинал говорить. Вареньке лучше было молчать. После молчания можно было легче сказать то, что они хотели сказать, чем после слов
о грибах; но против своей воли, как будто нечаянно, Варенька сказала...
Дарья Александровна заметила, что в этом месте своего объяснения он путал, и не понимала хорошенько этого отступления, но чувствовала, что, раз
начав говорить о своих задушевных отношениях,
о которых он не мог
говорить с Анной, он теперь высказывал всё и что вопрос
о его деятельности в деревне находился в том же отделе задушевных мыслей, как и вопрос
о его отношениях к Анне.
В продолжение дня несколько раз Анна
начинала разговоры
о задушевных делах и каждый раз, сказав несколько слов, останавливалась. «После, наедине всё переговорим. Мне столько тебе нужно сказать»,
говорила она.
Но, вероятно вследствие усталости внимания, которую он
начинал испытывать,
говоря о процессе, он ошибся, и ошибка эта потом несколько paз с досадой вспоминалась ему.
Степан Аркадьич знал, что когда Каренин
начинал говорить о том, что делают и думают они, те самые, которые не хотели принимать его проектов и были причиной всего зла в России, что тогда уже близко было к концу; и потому охотно отказался теперь от принципа свободы и вполне согласился. Алексей Александрович замолк, задумчиво перелистывая свою рукопись.
«Она понимает», — думал он, — она знает,
о чем я думаю. Сказать ей или нет? Да, я скажу ей». Но в ту минуту, как он хотел
начать говорить, она заговорила тоже.
Неточные совпадения
На Руси же общества низшие очень любят
поговорить о сплетнях, бывающих в обществах высших, а потому
начали обо всем этом
говорить в таких домишках, где даже в глаза не видывали и не знали Чичикова, пошли прибавления и еще большие пояснения.
Да ты смотри себе под ноги, а не гляди в потомство; хлопочи
о том, чтобы мужика сделать достаточным да богатым, да чтобы было у него время учиться по охоте своей, а не то что с палкой в руке
говорить: «Учись!» Черт знает, с которого конца
начинают!..
Ночью она
начала бредить; голова ее горела, по всему телу иногда пробегала дрожь лихорадки; она
говорила несвязные речи об отце, брате: ей хотелось в горы, домой… Потом она также
говорила о Печорине, давала ему разные нежные названия или упрекала его в том, что он разлюбил свою джанечку…
К утру бред прошел; с час она лежала неподвижная, бледная и в такой слабости, что едва можно было заметить, что она дышит; потом ей стало лучше, и она
начала говорить, только как вы думаете,
о чем?..
Часто, иногда после нескольких дней и даже недель угрюмого, мрачного молчания и безмолвных слез, больная как-то истерически оживлялась и
начинала вдруг
говорить вслух, почти не умолкая,
о своем сыне,
о своих надеждах,
о будущем…