Неточные совпадения
— Слушай
же, батюшка, уж не любит ли
она другого?
— Что ж ты молчишь, старик? али нет у тебя зелья, али нет корня какого приворотить
ее? Говори, высчитывай, какие есть чародейные травы? Да говори
же, колдун!
Боярин велел позвать священника, и вскоре совершился обряд обручения; когда
же явились к Елене царские свахи,
она уже была невестою Дружины Андреевича Морозова.
Боярин Морозов уже с час, как отдыхал в своей опочивальне. Елена с сенными девушками сидела под липами на дерновой скамье, у самого частокола. На
ней был голубой аксамитный летник с яхонтовыми пуговицами. Широкие кисейные рукава, собранные в мелкие складки, перехватывались повыше локтя алмазными запястьями, или зарукавниками. Такие
же серьги висели по самые плечи; голову покрывал кокошник с жемчужными наклонами, а сафьянные сапожки блестели золотою нашивкой.
— Вот тебе и песня! — сказала Пашенька. — Что нам теперь делать! Увидит Дружина Андреич заплаканные глазки боярыни, на нас
же осердится: не умеете вы, дескать, глупые, и занять
ее!
— Расступись
же подо мной, мать сыра-земля! — простонала
она, — не жилица я на белом свете! Наложу на себя руки, изведу себя отравой! Не переживу тебя, Никита Романыч! Я люблю тебя боле жизни, боле свету божьего, я никого, кроме тебя, не люблю и любить не буду!
— Пусть
же будет по обычаю, — сказал Морозов и, подойдя к жене, он сперва поклонился
ей в ноги. Когда они поцеловались, губы Елены горели как огонь; как лед были холодны губы Дружины Андреевича.
Под этим тяжелым, неподвижным взором
ей показалось невозможным поцеловать Серебряного и не быть в тот
же миг уличенною.
Мельник тотчас смекнул, в чем дело: конь, на котором прискакала Елена, принадлежал Вяземскому. По всем вероятностям,
она была боярыня Морозова, та самая, которую он пытался приворожить к князю. Он никогда
ее не видал, но много узнал о
ней через Вяземского.
Она не любила князя, просила о помощи, стало быть,
она, вероятно, спаслась от князя на его
же коне.
Хотя подвижная впечатлительность Иоанна и побуждала его иногда отказываться от кровавых дел своих и предаваться раскаянию, но то были исключения; в обыкновенное
же время он был проникнут сознанием своей непогрешимости, верил твердо в божественное начало своей власти и ревниво охранял
ее от посторонних посягательств; а посягательством казалось ему всякое, даже молчаливое осуждение.
— Спасибо, князь, спасибо тебе! А коли уж на то пошло, то дай мне разом высказать, что у меня на душе. Ты, я вижу, не брезгаешь мной. Дозволь
же мне, князь, теперь, перед битвой, по древнему христианскому обычаю, побрататься с тобой! Вот и вся моя просьба; не возьми
ее во гнев, князь. Если бы знал я наверно, что доведется нам еще долгое время жить вместе, я б не просил тебя; уж помнил бы, что тебе непригоже быть моим названым братом; а теперь…
Новая рать подвигалась все ближе, и уже можно было распознать
ее вооружение и одежду, почти столь
же разнообразную, как и на разбойниках.
После стола они с холопями напали на нас предательским обычаем; мы
же дали отпор, а боярыня-то Морозова, ведая мужнину злобу, побоялась остаться у него в доме и упросила меня взять
ее с собою.
Сам Иоанн изумился дерзости Вяземского; но в тот
же миг он понял, что может через
нее погубить ненавистного Морозова и сохранить при том вид строгого правосудия.
— Ведаю себя чистым пред богом и пред государем, — ответствовал он спокойно, — предаю душу мою господу Иисусу Христу, у государя
же прошу единой милости: что останется после меня добра моего, то все пусть разделится на три части: первую часть — на церкви божии и на помин души моей; другую — нищей братии; а третью — верным слугам и холопям моим; а кабальных людей и рабов отпускаю вечно на волю! Вдове
же моей прощаю, и вольно
ей выйти за кого похочет!
«И князь Никита Романыч, говорю, хоча и в тюрьме, а должно быть, также здравствует!» Уж не знал, батюшка, что и сказать
ей, чувствую, что не то говорю, а все
же что-нибудь сказать надо.
— Михеич! — сказал Серебряный, — сослужи мне службу. Я прежде утра выступить не властен; надо моим людям царю крест целовать. Но ты сею
же ночью поезжай одвуконь, не жалей ни себя, ни коней; попросись к боярыне, расскажи
ей все; упроси
ее, чтобы приняла меня, чтобы ни на что не решалась, не повидавшись со мною!
— Слушаю, батюшка, слушаю, да ты уж не опасаешься ли, чтоб
она постриглась? Этого не будет, батюшка. Пройдет годок, поплачет
она, конечно; без этого нельзя; как по Дружине Андреиче не поплакать, царствие ему небесное! А там, посмотри, и свадьбу сыграем. Не век
же нам, батюшка, горе отбывать!
В то
же время послышался громкий крик, и из церкви вынесли старушку, лишенную чувств; исхудалое лицо
ее было облито слезами, а седые волосы падали в беспорядке из-под бархатной шапочки.
— Погрешила
же я перед тобою! — сказала
она.
— Прости
же, Елена, прости, сестра моя! — воскликнул Серебряный, бросаясь к
ней.
Неточные совпадения
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей
ее родне // Мы Таню завтра
же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась
она.
«Княжна, mon ange!» — «Pachette!» — «—Алина»! — // «Кто б мог подумать? Как давно! // Надолго ль? Милая! Кузина! // Садись — как это мудрено! // Ей-богу, сцена из романа…» — // «А это дочь моя, Татьяна». — // «Ах, Таня! подойди ко мне — // Как будто брежу я во сне… // Кузина, помнишь Грандисона?» // «Как, Грандисон?.. а, Грандисон! // Да, помню, помню. Где
же он?» — // «В Москве, живет у Симеона; // Меня в сочельник навестил; // Недавно сына он женил.
Освободясь от пробки влажной, // Бутылка хлопнула; вино // Шипит; и вот с осанкой важной, // Куплетом мучимый давно, // Трике встает; пред ним собранье // Хранит глубокое молчанье. // Татьяна чуть жива; Трике, // К
ней обратясь с листком в руке, // Запел, фальшивя. Плески, клики // Его приветствуют.
Она // Певцу присесть принуждена; // Поэт
же скромный, хоть великий, //
Ее здоровье первый пьет // И
ей куплет передает.
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты
ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем
же». Князь подходит // К своей жене и
ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что
ей душу ни смутило, // Как сильно ни была
она // Удивлена, поражена, // Но
ей ничто не изменило: // В
ней сохранился тот
же тон, // Был так
же тих
ее поклон.
Два дня ему казались новы // Уединенные поля, // Прохлада сумрачной дубровы, // Журчанье тихого ручья; // На третий роща, холм и поле // Его не занимали боле; // Потом уж наводили сон; // Потом увидел ясно он, // Что и в деревне скука та
же, // Хоть нет ни улиц, ни дворцов, // Ни карт, ни балов, ни стихов. // Хандра ждала его на страже, // И бегала за ним
она, // Как тень иль верная жена.