Неточные совпадения
Старший офицер остановился и
посмотрел на Володю недовольным взглядом занятого по горло человека, которого неожиданно оторвали от дела.
— Особенно ты, Федотов,
смотри… не зверствуй… У тебя есть эта привычка непременно искровянить матроса… Я тебя не первый день знаю… Ишь ведь у тебя, у дьявола, ручища! — прибавил
старший офицер, бросая взгляд
на действительно огромную, жилистую, всю в смоле, руку боцмана, теребившую штанину.
Капитан то и дело выходил наверх и поднимался
на мостик и вместе с
старшим штурманом зорко
посматривал в бинокль
на рассеянные по пути знаки разных отмелей и банок, которыми так богат Финский залив. И он и
старший штурман почти всю ночь простояли наверху и только
на рассвете легли спать.
И мичман Лопатин, обыкновенно жизнерадостный, веселый и добродушный, с затаенным неудовольствием
посматривал на маленькую фигуру
старшего офицера, который, по мнению мичмана, мог бы спокойно себе спать вместо того, чтобы «торчать» наверху. Небось, капитан не «торчит», когда не нужно!..
Только всего и сказал, а как пришел это Кирюшкин от
старшего офицера
на бак,
смотрим — чудеса: совсем не куражится и какой-то в лице другой стал…
Мичману казалось, что он
смотрит ужасно долго, и он нетерпеливо и с сердитым выражением взглядывал
на маленькую, коренастую фигурку
старшего офицера. Его красное, обросшее волосами лицо, казалось мичману, было недостаточно взволнованно, и он уже мысленно обругал его, негодуя
на его медлительность, хотя и минуты еще не прошло с тех пор, как
старший офицер взял трубу.
— Есть! — ответил
старший офицер и сказал Володе: — Ступайте, да
смотрите, без толку не лезьте в опасность. — Володя бросил благодарный взгляд
на мостик и стал спускаться по трапу.
И капитан, и
старший штурман, и вахтенный офицер, стоявшие
на мостике, напряженно
смотрели в бинокли
на горизонт, который становился темнее и темнее, и эта чернота захватывала все большее и большее пространство, распространяясь вширь и медленно поднимаясь кверху.
Просвистали подвахтенных вниз. Но капитан и
старший штурман оставались
на мостике, серьезные и слегка возбужденные,
посматривая на окутанное туманом море.
Старший штурман, серьезный, озабоченный и недовольный, каким он бывал всегда, когда «Коршун» плыл вблизи берегов, или когда была такая погода, что нельзя было поймать солнышка и определиться астрономически, и приходилось плыть по счислению, частенько
посматривал на карту, лежавшую в штурманской рубке, и затем поднимался
на мостик и подходил к компасу взглянуть, по румбу ли правят, и взглядывал сердито
на окружавшую мглу, точно стараясь пронизать ее мысленным взором и убедиться, что течение не отнесло корвет к берегу или к какому-нибудь острову
на пути.
Но бухта была закрытая, большая и глубокая, и отстаиваться в ней было безопасно. По крайней мере, Степан Ильич был в отличном расположении духа и, играя с доктором в кают-компании в шахматы, мурлыкал себе под нос какой-то мотив.
Старший офицер, правда, часто выходил наверх
смотреть, как канаты, но скоро возвращался вниз успокоенный: цепи держали «Коршун» хорошо
на якорях. Не тревожился и капитан, хотя тоже частенько показывался
на мостике.
На мостике были и капитан и
старший офицер, и оба напряженно
смотрели в бинокли. А Невзоров тем временем нервно, нетерпеливо и, казалось, с раздражением виноватого человека командовал, распоряжаясь работами и поторапливая людей.
Неточные совпадения
Два мальчика в тени ракиты ловили удочками рыбу. Один,
старший, только что закинул удочку и старательно выводил поплавок из-за куста, весь поглощенный этим делом; другой, помоложе, лежал
на траве, облокотив спутанную белокурую голову
на руки, и
смотрел задумчивыми голубыми глазами
на воду. О чем он думал?
У одного индейца был слон. Хозяин дурно кормил его и заставлял много работать. Один раз слон рассердился и наступил ногою
на своего хозяина. Индеец умер. Тогда жена индейца заплакала, принесла своих детей к слону и бросила их слону под ноги. Она сказала: «Слон! ты убил отца, убей и их». Слон
посмотрел на детей, взял хоботом
старшего, потихоньку поднял и посадил его себе
на шею. И слон стал слушаться этого мальчика и работать для него.
Поутру, когда я проснулся, как пораздумал, что за меня брат идет, стало мне тошно. Я и говорю: «Не ходи, Николай, мой черед, я и пойду». А он молчит и собирается. И я собираюсь. Пошли мы оба в город
на ставку. Он становится, и я становлюсь. Оба мы ребята хорошие, стоим — ждем, не бракуют нас.
Старший брат
посмотрел на меня — усмехнулся и говорит: «Будет, Петр, ступай домой. Да не скучайте по мне, я своей охотой иду». Заплакал я и пошел домой. А теперь как вспомню про брата, кажется бы жизнь за него отдал.
«Эмоциональная оппозиция», — думал он,
посматривая на сверстников глазами
старшего, и ему казалось, что сдержанностью и отчужденностью он внушает уважение к себе.
Капитан и так называемый «дед», хорошо знакомый читателям «Паллады»,
старший штурманский офицер (ныне генерал), — оба были наверху и о чем-то горячо и заботливо толковали. «Дед» беспрестанно бегал в каюту, к карте, и возвращался. Затем оба зорко
смотрели на оба берега,
на море, в напрасном ожидании лоцмана. Я все любовался
на картину, особенно
на целую стаю купеческих судов, которые, как утки, плыли кучей и все жались к шведскому берегу, а мы шли почти посредине, несколько ближе к датскому.