Неточные совпадения
— А
то кто же? Конечно, я! — весело отвечал старик, видимо любуясь своим племянником, очень походившим на покойного любимого брата адмирала. — Третьего
дня встретился с управляющим морским министерством, узнал, что «Коршун» идет в дальний вояж [Моряки старого времени называли кругосветное путешествие дальним вояжем.], и попросил… Хоть и не люблю я за родных просить, а за тебя попросил… Да… Спасибо министру, уважил просьбу. И ты, конечно, рад, Володя?
Через три
дня Володя, совсем уже примирившийся с назначением и даже довольный предстоящим плаванием, с первым утренним пароходом отправился в Кронштадт, чтоб явиться на корвет и узнать, когда надо окончательно перебраться и начать службу. Вместе с
тем ему, признаться, хотелось поскорее познакомиться с командиром и старшим офицером — этими двумя главными своими начальниками — и увидеть корвет, на котором предстояло прожить три года, и свое будущее помещение на нем.
Володя стоял минут пять, в стороне от широкой сходни, чтобы не мешать матросам,
то и
дело проносящим тяжелые вещи, и посматривал на кипучую работу, любовался рангоутом и все более и более становился доволен, что идет в море, и уж мечтал о
том, как он сам будет капитаном такого же красавца-корвета.
— А
то как же?! Он цельный
день на «конверте»… Старается.
— Ну, конечно… А
то что здесь без
дела толочься… Когда переберетесь, знайте, что вы будете жить в каюте с батюшкой… Что, недовольны? — добродушно улыбнулся старший офицер. — Ну, да ведь только ночевать. А больше решительно некуда вас поместить… В гардемаринской каюте нет места… Ведь о вашем назначении мы узнали только вчера… Ну-с, очень рад юному сослуживцу.
С каким-то особенно радостным чувством слушал Володя эти похвалы старого матроса, и когда в
тот же
день вернулся домой,
то первым
делом восторженно воскликнул...
С утра этого хмурого и холодного октябрьского
дня, когда Володе надо было перебираться на корвет, Мария Петровна,
то и
дело вытирая набегавшие слезы, укладывала Володины вещи в сундук.
Никогда в жизни никуда не опаздывавший и не терпевший, чтобы кто-нибудь опаздывал, адмирал тотчас же после обеда
то и
дело посматривал на свою старинную золотую английскую луковицу и спрашивал...
Один страх — плохое
дело… при нем не может быть
той нравственной, крепкой связи начальника с подчиненными, без которой морская служба становится в тягость…
Юный мичман Лопатин, представленный Володей своим, старался занимать дам. Румяный, жизнерадостный и счастливый, каким может быть только двадцатилетний молодой человек на заре жизни, полный надежд от будущего, он был необыкновенно весел и
то и
дело смеялся.
— Заскучали, видно? — участливо спросил матрос. — Видел я, как вы с маменькой-то прощались… Да и как не заскучить? Нельзя не заскучить… И наш брат, кажется, привычное ему
дело без сродственников жить, и
тот, случается, заскучит… Только не надо, я вам скажу, этой самой скуке воли давать… Нехорошо! Не годится! — серьезно прибавил Бастрюков.
— Смутная мысль в голову полезет. А человеку, который ежели заскучит: первое
дело работа. Ан — скука-то и пройдет. И опять же надо подумать и
то: мне нудно, а другим, может, еще нуднее, а ведь терпят… То-то и есть, милый баринок, — убежденно прибавил матрос и опять улыбнулся.
— И вы увидите, какие будут у вас внимательные ученики!.. На
днях я вам выдам запас азбук и кое-какой запас народных книг… Каждый
день час или полтора занятий, но, разумеется, никаких принуждений. Кто не захочет, — не приневоливайте, а
то это сделается принуждением и… тогда все пропало… Кроме этих занятий, мы устроим еще чтение с глобусом… Нам надо смастерить большой глобус и начертить на нем части света… Найдутся между вами мастера?
Володя вышел от капитана взволнованный и умиленный. Он в
тот же
день принялся за историю Шлоссера и дал себе слово основательно заняться английским языком и прочитать всю капитанскую библиотеку.
Когда в
тот же
день старший офицер призвал к себе в каюту обоих боцманов, Федотова и Никифорова, двух старых служак, отзвонивших во флоте по пятнадцати лет и прошедших старую суровую школу, и сказал им, чтобы они бросили линьки и передали об этом остальным унтер-офицерам,
то оба боцмана в первое мгновение вытаращили удивленно глаза, видимо, не веря своим ушам: до
того это казалось невероятным по
тем временам.
— И ежели за
дело и драться с рассудком, ваше благородие,
то, позвольте доложить, что матрос вовсе и не обижается… Напротив, даже… чувствует, что проучен по справедливости! — объяснял Никифоров.
В самом
деле, приказание это шло вразрез с установившимися и освященными обычаем понятиями о «боцманском праве» и о педагогических приемах матросского обучения. Без этого права, казалось, — и не одним только боцманам в
те времена казалось, — немыслим был хороший боцман, наводящий страх на матросов.
Все эти решения постановлено было держать в секрете от матросов; но в
тот же
день по всему корвету уже распространилось известие о
том, что боцманам и унтер-офицерам не велено драться, и эта новость была встречена общим сочувствием. Особенно радовались молодые матросы, которым больше других могло попадать от унтер-офицеров. Старые, послужившие, и сами могли постоять за себя.
Капитан
то и
дело выходил наверх и поднимался на мостик и вместе с старшим штурманом зорко посматривал в бинокль на рассеянные по пути знаки разных отмелей и банок, которыми так богат Финский залив. И он и старший штурман почти всю ночь простояли наверху и только на рассвете легли спать.
Ему
то и
дело мерещились огни
то справа,
то слева,
то силуэты судов,
то казалось, будто совсем близко впереди выглядывают из моря камни.
— Ишь, ведь смола этот кадет… так и приставал. Думает, что без него люди не справляют службы.
То и
дело подходил, когда мы с Ивановым сидели на часах… Не заснули ли, мол… И все, братцы, ему огни в глазах мерещились… Шалый какой-то.
— То-то учивали и людей истязали, братец ты мой. Разве это по-божески? Разве от этого самого наш брат матрос не терпел и не приходил в отчаянность?.. А, по-моему, ежели с матросом по-хорошему, так ты из него хоть веревки вей… И был, братцы мои, на фрегате «Святый Егорий» такой случай, как одного самого отчаянного, можно сказать, матроса сделали человеком от доброго слова… При мне
дело было…
— А вышло, братцы, взаправду чудное
дело… А вы, барин, что ж это зря на ветру стоите? Не угодно ли за пушку?.. Тут теплей, — обратился Бастрюков к Ашанину, заметив, что
тот не уходит.
— То-то и есть. Отлежится в лазарете и опять за свои
дела… да еще куражится: меня, говорит, никакой бой не возьмет… Я, говорит, им покажу, каков я есть! Это он про капитана да про старшего офицера… Хорошо. А старшим офицером у нас в
те поры был капитан-лейтенант Барабанов — может, слыхал, Аксютин?
После уж он мне объяснил, как с ним, можно сказать, первый раз во всю жизнь по-доброму заговорили, а в
те поры, как его стали спрашивать, что ему старший офицер отчитывал, Егорка ничего не сказывал и ровно какой-то потерянный целый
день ходил.
Володя
то и
дело подходил к фонарю, висевшему около кадки с водой, впереди фок-мачты, взглядывал на часы. Стрелка, показалось ему, почти не двигалась.
Через два
дня корвет входил на Копенгагенский рейд, и вскоре после
того, как отдан был якорь, Володя в большой компании съехал на берег, одетый в штатское платье.
По выходе, после двух
дней стоянки, из Копенгагена ветер был все
дни противный, а потому «Коршун» прошел под парами и узкий Зунд, и богатый мелями Каттегат и Скагерак, этот неприветливый и нелюбимый моряками пролив между южным берегом Норвегии и северо-западной частью Ютландии, известный своими неправильными течениями, бурными погодами и частыми крушениями судов, особенно парусных, сносимых
то к скалистым норвежским берегам,
то к низким, окруженным отмелями берегам Ютландии.
Молодой лейтенант, видимо, был несколько взволнован, хотя и старался скрыть это. Но Володя заметил это волнение и в побледневшем лице лейтенанта, и в его тревожном взгляде, который
то и
дело пытливо всматривался
то в капитана,
то в старшего штурмана, словно бы желая на их лицах прочесть, нет ли серьезной опасности, и выдержит ли корвет эту убийственную трепку.
Горизонт был чист, и на нем
то и
дело показывались белеющие пятна парусов или дымки пароходов. Солнце, яркое, но не греющее, холодно смотрело с высоты неба, по которому бегали перистые облака, и доставляло большое удовольствие старому штурману Степану Ильичу, который уже брал высоты, чтобы иметь, наконец, после нескольких
дней без наблюдений, точное место,
то есть знать широту и долготу, в которой находится корвет.
Да и не раз потом ему пришлось многому научиться у этого скромного старого матроса,
то и
дело открывавшего молодому барину неисчерпаемое богатство народной мудрости и нравственную прелесть самоотвержения и скромной простоты. Благодаря Бастрюкову и близкому общению с матросами Ашанин оценил их, полюбил и эту любовь к народу сохранил потом на всю жизнь, сделав ее руководящим началом всей своей деятельности.
— Навались, ребята! — говорил лейтенант с рыжими усами, правя рулем вразрез волн, верхушки которых
то и
дело обдавали всех сидевших на баркасе.
Тем временем доктор вместе со старшим офицером занимались размещением спасенных. Капитана и его помощника поместили в каюту, уступленную одним из офицеров, который перебрался к товарищу; остальных — в жилой палубе. Всех одели в сухое белье, вытерли уксусом, напоили горячим чаем с коньяком и уложили в койки. Надо было видеть выражение бесконечного счастья и благодарности на всех этих лицах моряков, чтобы понять эту радость спасения. Первый
день им давали есть и пить понемногу.
Этих несчастных похоронили в
тот же
день, после
того, как доктор установил несомненный факт их смерти.
Бастрюков с первого же
дня взял этого мальчика под свое покровительство и ухаживал за ним, когда
тот первые
дни лежал в койке.
И теперь, сидя рядом с Жаком, Бастрюков
то и
дело указывал на бак со щами и говорил...
То и
дело мелькали красивые города в зелени, поселки и фермы.
В
тот же вечер решено было ранним утром отправиться в Лондон. «Коршун» должен был простоять в Гревзенде десять
дней — необходимо было сделать кое-какие запасные части машины — и потому желающим офицерам и гардемаринам разрешено было, разделившись на две смены, отправиться в Лондон. Каждой смене можно было пробыть пять
дней.
Этот громадный муравейник людей, производящих колоссальную работу, делал впечатление чего-то сильного, могучего и в
то же время страшного. Чувствовалось, что здесь, в этой кипучей деятельности, страшно напрягаются силы в борьбе за существование, и горе слабому — колесо жизни раздавит его, и, казалось, никому не будет до этого
дела. Торжествуй, крепкий и сильный, и погибай, слабый и несчастный…
В первый же
день Ашанин с партией своих спутников, решивших осматривать Лондон вместе, небольшой группой, состоящей из четырех человек (доктор, жизнерадостный мичман Лопатин, гардемарин Иволгин и Володя), побродил по улицам, был в соборе св. Павла, в Тоуэре, проехал под Темзой по железной дороге по сырому туннелю, был в громадном здании банка, где толпилась масса посетителей, и где царил
тем не менее образцовый порядок, и после сытного обеда в ресторане закончил свой обильный впечатлениями
день в Ковентгарденском театре, слушая оперу и поглядывая на преобладающий красный цвет дамских туалетов.
Незаметно наполнялись тюками и бочками пристани, и так же незаметно исчезали задние ряды, увозимые на
то и
дело подходивших вагонах.
Обедали в этот
день наши моряки в очень скромной таверне, чтобы иметь понятие о
том, как кормят в Лондоне недостаточных людей.
Прислуживали одна горничная и сам хозяин,
то и
дело нарезывавший куски гигантского ростбифа, который все обедающие запивали кружками эля.
Целых два
дня все время, свободное от вахт, наш молодой моряк писал письмо-монстр домой. В этом письме он описывал и бурю в Немецком море, и спасение погибавших, и лондонские свои впечатления, и горячо благодарил дядю-адмирала за
то, что дядя дал ему возможность посетить этот город.
Таких «огней» на паровых судах во время хода три: на фор-марсе — белый огонь, на правой стороне, у носа судна, — зеленый огонь и на левой стороне — красный огонь.] — и «Коршуну»
то и
дело приходилось «расходиться огнями» со встречными пароходами или лавирующими парусными судами и подвигаться вперед не полным, а средним или даже и малым ходом.
— Легонько! — продолжал с укором юноша. — Не все ли равно? Тут
дело не в
том… ты оскорбляешь человеческое достоинство.
Корвет простоял в Бресте восемь
дней. Матросы побывали на берегу. Боцман Федотов, по обыкновению разрядившийся перед отъездом на берег, вернулся оттуда в значительно истерзанном виде и довольно-таки пьяный, оставленный своими товарищами: франтом фельдшером и писарем, которые все просили боцмана провести время «по-благородному»,
то есть погулять в саду и после посидеть в трактире и пойти в театр.
Все подвигались шагом, друг за другом. Тропа шла вниз. Лошади
то и
дело спотыкались. Справа — стена, слева — пропасть, Ашанину было жутко, и он взглядами призывал на помощь проводника, беспечно идущего сзади.
Отдохнув немного, моряки поехали далее. После спуска дорога снова поднималась кверху. Тропа становилась шире и лучше. Лошади пошли скорее. Опять, как и в начале подъема,
то и
дело показывались из-за зелени маленькие виллы и дачи. Вот и знаменитая вилла какого-то англичанина-банкира, выстроенная на самом хребте одной из гор. Наконец, на верхушке одного из отрогов показался и монастырь — высшее место в горах, до которого можно добраться на лошадях. Выше можно подниматься только пешком.
Дело в
том, что кто-то из русских дал своему проводнику более, чем остальные, и в результате — потасовка, мгновенно прекратившаяся при появлении туристов.