Неточные совпадения
Надежда Васильевна Адаменко с братом жила в городе в собственном кирпичном красном домике; недалеко от города
было у нее имение, отданное в аренду. В позапрошлом году кончила она учение в здешней гимназии, а ныне занималась тем, что лежала на кушетке, читала книжки всякого содержания да школила своего брата, одиннадцатилетнего гимназиста, который спасался от ее строгостей только сердитым заявлением...
С
Надеждою Васильевною жила ее тетка, существо безличное и дряхлое, не имевшее никакого голоса в домашних делах. Знакомства вела
Надежда Васильевна со строгим разбором. Передонов бывал у нее редко, и только малое знакомство его с нею могло
быть причиною предположения, что эта барышня может выйти замуж за Володина.
Гостей надо
было занимать, — и
Надежде Васильевне казалось, что самый приятный и удобный разговор для учителя русского языка — разговор о состоянии учебного дела, о реформе гимназий, о воспитании детей, о литературе, о символизме, о русских журналах.
Володин смотрел на Передонова с уважением.
Надежда Васильевна легонько вздохнула и — делать нечего — принялась пустословить и сплетничать, как умела. Хоть и не люб ей
был такой разговор, но она поддерживала его с ловкостью и веселостью бойкой и выдержанной девицы.
Передонов пригласил его зайти сейчас, но Володин сказал, что у него
есть дело: он вдруг почувствовал, что как-то неприлично все не иметь дела; слова Передонова о своих делах подстрекали его, и он сообразил, что хорошо бы теперь самостоятельно зайти к барышне Адаменко и сказать ей, что у него
есть новые и очень изящные рисунки для рамочек, так не хочет ли она посмотреть. Кстати, думал Володин,
Надежда Васильевна угостит его кофейком.
Так Володин и сделал. И еще придумал одну замысловатую штуку: предложил
Надежде Васильевне заниматься с ее братом ручным трудом.
Надежда Васильевна подумала, что Володин нуждается в заработке, и немедленно согласилась. Условились заниматься три раза в неделю по два часа, за тридцать рублей в месяц. Володин
был в восторге: и денежки, и возможность частых встреч с
Надеждою Васильевною.
— Но и то это давно
было, — сказал Передонов, — а теперь я ничего. [8. — Теперь вы, значит, не либерал, а консерватор. — Консерватор, ваше превосходительство.] И он с
надеждою посмотрел на Веригу. Верига выпустил изо рта тоненькую струйку дыма, помолчал и оказал медленно...
Володин сначала
был смущен таким поведением
Надежды. Потом подумал, что она стесняется угощать его кофейком, — боится, как бы сплетен не вышло. Потом сообразил, что она могла бы вовсе не приходить к нему на уроки, однако приходит, — не оттого ли, что ей приятно видеть Володина? И то истолковывал Володин в свою пользу, что
Надежда так с первого слова охотно согласилась, чтобы Володин давал уроки, и не торговалась. В таких мыслях утверждали его и Передонов с Варварою.
— Меня удивляет,
Надежда Васильевна, что вы спрашиваетесь у вашего братца, который, к тому же, изволит
быть еще мальчиком. Если бы он даже изволил
быть взрослым юношей, то и в таком случае вы могли бы сами. А теперь, как вы у него спрашиваетесь,
Надежда Васильевна, это меня очень удивляет и даже поражает.
— Поверьте,
Надежда Васильевна, — сказал Володин, прижимая руки к сердцу, — я не избалую Мишеньку. Я так думаю, что зачем мальчика баловать! Сыт, одет, обут, а баловать ни-ни. Я его тоже могу в угол ставить, а совсем не то, чтоб баловать. Я даже больше могу. Так как вы — девица, то
есть барышня, то вам, конечно, неудобно, а я и прутиком могу.
— Мне очень странно,
Надежда Васильевна, что вы так поступаете, — сказал Володин. — Я к вам со всем расположением и, можно сказать, пламенно, а вы, между прочим, из-за братца. Если вы теперь из-за братца, другая изволит из-за сестрицы, третья — из-за племянника, а там и еще из-за кого-нибудь из родственников, и все так не
будут выходить замуж, — этак и род людской совсем прекратится.
И даже радостная
надежда шевельнулась в его душе, и даже не столько
надежда, сколько желание: Коковкина уйдет, а Людмила как раз в это время придет и
побудет с ним. Вечером он напомнил Коковкиной о завтрашних именинах.
Вершина
была в досаде: до этой поры она еще не теряла
надежды пристроить Марту за Передонова, самой выйти за Мурина, — и вот все нарушено.
Она
была в жестокой досаде: все еще
была до этого времени слабая
надежда пристроить Марту за Передонова, а себе взять Мурина, — и вот теперь последняя
надежда исчезла.
Неточные совпадения
Как рано мог он лицемерить, // Таить
надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно
был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его
был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Татьяна, милая Татьяна! // С тобой теперь я слезы лью; // Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде // Ты в ослепительной
надежде // Блаженство темное зовешь, // Ты негу жизни узнаешь, // Ты
пьешь волшебный яд желаний, // Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед тобой // Твой искуситель роковой.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то
было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной
надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как
была.
И чье-нибудь он сердце тронет; // И, сохраненная судьбой, //
Быть может, в Лете не потонет // Строфа, слагаемая мной; //
Быть может (лестная
надежда!), // Укажет будущий невежда // На мой прославленный портрет // И молвит: то-то
был поэт! // Прими ж мои благодаренья, // Поклонник мирных аонид, // О ты, чья память сохранит // Мои летучие творенья, // Чья благосклонная рука // Потреплет лавры старика!
Да, может
быть, боязни тайной, // Чтоб муж иль свет не угадал // Проказы, слабости случайной… // Всего, что мой Онегин знал… //
Надежды нет! Он уезжает, // Свое безумство проклинает — // И, в нем глубоко погружен, // От света вновь отрекся он. // И в молчаливом кабинете // Ему припомнилась пора, // Когда жестокая хандра // За ним гналася в шумном свете, // Поймала, за ворот взяла // И в темный угол заперла.