— Вчера у окна подсматривал, — рассказывала Вершина. — Забрался в сад, когда мы ужинали. Кадка под окном стояла, мы подставили под дождь, — целая натекла. Покрыта была доской, воды не видно, он влез на кадку да и смотрит в окно. А у нас лампа горит, — он нас видит, а мы его не видим. Вдруг слышим шум. Испугались сначала, выбегаем. А это он провалился в воду. Однако вылез до нас, убежал весь мокрый, — по дорожке так мокрый след. Да мы и по спине узнали.
Вода в горных ручьях была еще в движении, но по замирающему шуму было уже заметно, что скоро и она должна будет покрыться ледяной корой и совсем замолкнуть. Там, где из расщелин в камнях сочилась вода и где раньше ее не было видно, теперь образовались большие ледяные натеки; они постоянно увеличивались в размерах и казались замерзшими водопадами.
Подошел к двери. Она не отворяется, медную ручку ее нельзя повернуть. Взяв бутылку с молоком, я со всею силой ударил по ручке. Бутылка разбилась, молоко облило мне ноги, натекло в сапоги.
— Ах, это он, мать моя, пострадал через свое усердие. Стал служить хорошо по случаю освобождения от галлов, и все громче, да громче, да еще громче, и вдруг как возгласил о «спасении» — так ему жила и лопнула. Подступили его с амвона сводить, а у него уже полон сапог крови натекло.
Они, признанные бесполезными, были попросту вытряхнуты из корзины, и сначала прятались под скамейкой, но потом пошёл дождь, туда натекла лужа, котята отправились поискать хоть что-то потеплее и шли, пока были силы.
Крови натекло ещё больше вчерашнего, совсем костёр залило, единственная искорка осталась, да и та вот-вот погаснет.
Кровищи натекло невесть сколько, весь костёр залило, хорошо, хоть одна головешка ещё горела.
Они, признанные бесполезными, были попросту вытряхнуты из корзины, и сначала прятались под скамейкой, но потом пошёл дождь, туда натекла лужа, котята отправились поискать хоть что-то потеплее и шли, пока были силы.