Неточные совпадения
Осиновая роща, которую я сам срубил,
в чаянии, что осина идет ходко, представляла через пятнадцать лет голое
место, усеянное пеньками («стало быть, коров по ём пасут», объяснили «умные» мужички, они же и арендаторы).
Пришли люди, прикосновенные к постройке храма Христа спасителя, пришел адвокат, выигравший какое-то волшебное дело и сейчас же поспешивший сделаться «барином»; наконец, появился грек, который, поселившись
в версте от меня, влез
в нашу скромную сельскую церковь и выстроил себе что-то вроде горнего
места, дабы все видели как он, Самсон Дюбекович, своего бога почитает.
Я отроду не живал
в этих
местах и, надеюсь, никогда жить не буду, как ни соблазнительны описания озерковских шпицбалов с оркестром Главача и кухней Ломача.
А между тем местность эта вполне пустынная, и только
в одном
месте,
в стороне, виднеется довольно большое село, которое, конечно, обладает своими собственными кабаками.
Место это отстоит от мельницы
в нескольких шагах, но никто не слышал криков о помощи.
Для чего культурному человеку изнывать
в каких-то сумерках, лишенных света и тепла, когда те задачи, преследование которых ему доступно, он может вполне удобно переносить с собой
в такие местности,
в которых вдоволь и тепла и света? Для чего он будет выносить
в своей Заманиловке тьмы тем всякого рода лишений и неудобств, когда при тех же материальных затратах он может «
в другом
месте» прожить без мучительной заботы о том, позволит ли подоспевший сенокос послать завтра
в город за почтой?
Сейчас мы видим ее заключенной
в бассейне, а через момент она уже устремляется
в пространство… куда?» Потом пошел по реке к тому
месту, где вчера еще стояла полуразрушенная беседка, и, увидев, что за ночь ветер окончательно разметал ее, воскликнул: «Быть может, подобно этой беседке, и моя полуразрушенная жизнь…»
— Как вам сказать? — произнес он, — большой недоброкачественности и
в этом не видится, а есть, однако… Откровенно вам доложу: на вашем
месте я бы кабатчиков не трогал. Почему бы не трогал? — а потому, сударь, что кабатчик по нынешнему времени есть столп. Прежде были столпы — помещики, а нынче столпы — кабатчики. Поэтому я бы и не трогал их.
— По существу — это точно, что особенной вины за вами нет. Но кабатчики… И опять-таки повторю: свобода… Какая свобода, и что оною достигается?
В какой мере и на какой конец? Во благовремении или не во благовремении? Откуда и куда? Вот сколько вопросов предстоит разрешить! Начни-ка их разрешать, — пожалуй, и
в Сибири
места не найдется! А ежели бы вы
в то время вместо «свободы»-то просто сказали: улучшение, мол, быта, — и дело было бы понятное, да и вы бы на замечание не попали!
И уже, наверное, всякому думалось: «Вот кабы на
место этого расслабленного да поселился
в Монрёпо лихой купчина Разуваев (мой сосед по имению), то-то бы веселье у нас пошло!» Но этого мало.
Все так естественно стояло на своем
месте, что никому не приходило даже
в голову полюбопытствовать, что тут такое стоит.
Потом опять перешел к своему личному положению и отозвался, что хотя он и маленький человек
в служебной иерархии, но что и на маленьком
месте можно небольшую пользу государству принести, как это уже и предусмотрено мудрой русской пословицей, гласящей: лучше маленькая рыбка, чем большой таракан.
Замечательно, что тот же Прохоров, расставаясь со мною и намекая на то
место в речи станового пристава, где говорилось о троякого рода содействии, сказал...
А умирать — пора. Не умереть, а именно умирать, освобождаться от жизни постепенно, непостыдно, сладко. Среди царящей суматохи, где слышатся голоса только бесчисленного множества темпераментов, где нападающие не знают, на кого они нападают, а защищающиеся — от кого они обороняются, где нет речи об идеале, а мечется
в глаза только обнаженный факт борьбы, —
в такой суматохе ничего лучшего не придумаешь, как схорониться
в укромное
место и там — начать умирать.
Только раз
в жизни мне пришлось выжить довольно долгий срок
в благорастворенных заграничных
местах, и я не упомню минуты,
в которую сердце мое не рвалось бы к России.
Но во всяком разе он предварительно вывезет из своего
места бесчисленное множество лаков рупий и доставит их
в то
место, которое ему будет назначено для гостеприимства.
В эту блаженную минуту нет
места ни для опасения, ни для тревог.
Ясно, что Разуваев был
в этом
месте гораздо более ко двору, нежели я.
До сих пор старики поминают: «Вон
в этом
месте трясинка была, так мы мешками землю таскали — смотри, каку горушу взбодрили!» — но Разуваеву и до этого дела нет.
Плюнешь Разуваеву
в лицо — он утрется, своротишь ему скулу — он
в баню сходит и опять ее на старое
место вправит.
Помещик, еще недавний и полновластный обладатель сих
мест, исчез почти совершенно. Он захужал, струсил и потому или бежал, или сидит спрятавшись,
в ожидании, что вот-вот сейчас побежит. Мужик ничего от него не ждет, буржуа-мироед смотрит так, что только не говорит: а вот я тебя сейчас слопаю; даже поп — и тот не идет к нему славить по праздникам, ни о чем не докучает, а при встречах впадает
в учительный тон.
Да и гнездо у него такое насижено, как будто бы именно тут, а не
в ином
месте «господину» быть надлежит.
Знает Егорка, что все это,
в сущности, пустяки, что не
в преданиях прошлого сила, — и все-таки кипятится: как-никак, а надо Сидора Кондратьича из здешнего
места выкурить, надо гнездом его завладеть.
— Нехорошо
в здешнем
месте, нескладно.
— Я
в свое
место уйду, к Успленью-матушке.
Уныло бродил я по комнатам и от времени до времени посматривал
в окно, словно желая удостовериться: все ли стоит на старом
месте и не бежало ли к Разуваеву?
Деревья
в парке стояли обнаженные, мокрые; на цветнике перед домом снег посинел и, весь источенный, долеживал последний срок; дорожки по
местам пестрели желтыми пятнами; несколько поодаль, на огороде, виднелись совсем черные гряды, а около парников шла усиленная деятельность.
— И выгода будет, ежели к рукам. Коли помольцев мало, самим по осени,
в дешевое время, зерно можно скупать, а весной,
в дорогое время, мукой подавать — убытка не будет. Вот тоже огород у вас.
Место обширное, сколько одной обощи насадить можно, окромя ягод и всего прочего!
— У нас
в прошлом году за рекой порубочка была, так хворостку пошли на это
место покидать, чтоб покупателю, значит…
Я выбрал деревню, во-первых, потому, что городская жизнь для меня несподручна, во-вторых, потому, что я имею привязанность к «своему
месту», и, в-третьих, потому, что я имею наклонность к унынию и нигде так полно не могу удовлетворить этой потребности, как
в деревне.
Одним словом, по-видимому, начали уже подозревать, не замышляю ли я, чего доброго, что-нибудь утаить или
в другое
место потихоньку перевезти.
— Выгоды для вас держать
в здешнем
месте имение нет — вот что. Сами вы занимаетесь мало, Лукьяныч — стар. На вашем
месте я совсем бы не так поступил.
— Вон из Москвы пишут: «умников»
в реке топить, а упование возложить на молодцов из Охотного ряда. А когда молодцы начнут по зубам чистить, тогда горошком. Раз, два, три и се не бе! Молодцов горошком, а на
место их опять «умников» поманить. А потом «умников» горошком; так колесом оно и пойдет.
Ежели люди так уверенно ждут, — стало быть, они имеют к тому основание; ежели они с такой тщательной подробностью определяют, что для меня нужно, стало быть, они положительно знают, что я сижу не на своем
месте, что здесь я помеха и безобразие, а вон там, на двух десятинках, я придусь как раз
в самую меру.
Взял и вдруг все продал. Трактирщик тут у нас по близости на пристани процвел — он и купил.
В нем уж, наверное, никакого „духу“, кроме грабительства, нет, стало быть, ему честь и
место. И сейчас на моих глазах, покуда я пожитки собирал, он и распоряжаться начал: птицу на скотном перерезал, карасей
в пруде выловил, скот угнал… А потом, говорит, начну дом распродавать, лес рубить,
в два года выручу два капитала, а наконец, и пустое
место задешево продам.
Место — две десятины;
в самый раз, значит, и то, пожалуй, за всем не усмотришь; забор подгнил, а
местами даже повалился — надо новый строить; дом, ежели маленько его поправить, то хватит надолго; и мебель есть, а
в одной комнате даже ванна мраморная стоит,
в которой жидовин-откупщик свое тело белое нежил; руина… ну, это, пожалуй, „питореск“, и больше ничего; однако существует легенда, будто по ночам здесь собираются сирые и неимущие, лижут кирпичи, некогда обагрявшиеся сивухой, и бывают пьяны.
На первых порах я действительно волновался и представлял из себя не то невинно-падшего, который успел-таки припрятать
в укромном
месте кой-какие уцелевшие крохи, не то человека, приведенного
в восторженное состояние от беспрерывной молотьбы по голове.
Он легкомысленно перебегает от одного признака к другому; он упоминает и о географических границах, и о расовых отличиях, и о равной для всех обязательности законов, и о присяге, и об окраинах, и о необходимости обязательного употребления
в присутственных
местах русского языка, и о господствующей религии, и об армии и флотах, и,
в конце концов, все-таки сводит вопрос к Грацианову.
Всякий поступок твой
в отечестве оценят, не прикидывая к нему абсолютных критериумов, а довольствуясь правилом: по здешнему
месту и так сойдет!
Во всяком другом
месте, от всех других людей ты слышал только один разговор: столько-то франков и столько-то сантимов; только здесь,
в отечестве, с тобой разговаривали по-человечьему, только здесь признали
в тебе существо, которое можно хвалить или порицать и которого действия, во всяком случае, следует считать обязательно-вменяемыми.
Тогда как мысль о том, как будет принят тот или другой поступок
в среде соотечественников, бьет прямо
в чувствительное
место и отчасти имеет даже угрожающий характер.
И вырвут — не сомневайся, а тебя произведут
в пропащие люди, и все это произойдет тем легче, что на твое
место давно уж сам себя наметил новый столп: содержатель дома терпимости Ротозеев…
Все, говоришь ты, что я успел опустить
в свойкарман, поместить
в своейквартире, запереть
в своюшкатулку, все, что я могу по личному усмотрению перенести
в другое
место и
в случае банкротства спрятать, — все это есть собственность движимая.