Неточные совпадения
Я всегда предпочитал им открытые исследования, не потому, чтобы перспектива быть предметом начальственно-диагностических постукиваний особенно улыбалась мне, но потому, что я — враг всякой неизвестности
и, вопреки известной пословице, нахожу, что добрая ссора все-таки предпочтительнее, нежели худой
мир.
— Ступай, брат, с
миром,
и бог да определит тебя к месту по желанию твоему!
И, сознавши это, отпустил бы меня с
миром, предварительно обнадежив, что начальство очень хорошо понимает мои колебания
и отнюдь не сочтет их за противодействие властям.
Я говорил долго
и убедительно,
и Иван Тимофеич был тем более поражен справедливостью моих доводов, что никак не ожидал от меня такой смелой откровенности. Подобно всем сильным
мира, он был окружен плотною стеной угодников
и льстецов, которые редко дозволяли слову истины достигнуть до ушей его.
— Que voulez-vous, mon cher! [Что вы хотите, дорогой мой!] Эти ханы… нет в
мире существ неблагодарнее их! Впрочем, он мне еще пару шакалов прислал, да черта ли в них! Позабавился несколько дней, поездил на них по Невскому, да
и отдал Росту в зоологический сад. Главное дело, завывают как-то — ну,
и кучера искусали.
И представьте себе, кроме бифштексов, ничего не едят, канальи!
И непременно, чтоб из кухмистерской Завитаева — извольте-ка отсюда на Пески три раза в день посылать!
— Правду, сударь, потому все в
мире волшебство от начальства происходит. А начальство, доложу вам, это такой предмет: сегодня он даст, а завтра опять обратно возьмет. Получать-то приятно, а отдавать-то уж
и горьконько. Поэтому я так думаю: тот только человек счастливым почесться может, который на пути своем совсем начальства избежать изловчится.
Таким образом,
мир был заключен,
и мы в самом приятном расположении духа сели за обед. Но что еще приятнее: несмотря на обильный завтрак у Балалайкина, Очищенный ел
и пил совершенно так, как будто все происходившее утром было не более как приятный сон. Каждое кушанье он смаковал
и по поводу каждого подавал драгоценные советы, перемешивая их с размышлениями
и афоризмами из области высшей морали.
Хотя же
и ходили слухи, будто на поле брани он умел сообщать этому сычугу суровые
и даже кровожадные тоны, но в настоящее время, благодаря двухлетнему глубокому
миру, едва ли он не утратил эту способность навсегда.
— А ежели всех постигает такая участь, так
и мы от
миру не прочь. Я уж Фаинушку спрашивал: пойдешь ты за мною в народ? — Хоть на край света! говорит. Для науки, любезный друг,
и в холодной посидеть можно!
Но, когда это было выполнено
и между нами понемногу водворился
мир, мы вдруг вспомнили, что без Балалайкина нам все-таки никак нельзя обойтись. Все мы уезжаем — кто же будет хлопотать об утверждении предприятия? Очевидно, что только один Балалайкин
и может в таком деле получить успех. Но счастие
и тут благоприятствовало нам, потому что в ту самую минуту, когда Глумов уже решался отправиться на розыски за Балалайкиным, последний обежал через двор
и по черной лестнице опять очутился между нами.
Целую ночь мы бежали. Дождь преследовал нас, грязь забрасывала с ног до головы. Куда надеялись мы убежать? — на этот вопрос вряд ли кто-нибудь из нас дал бы ответ. Если б мы что-нибудь сознавали, то, разумеется, поняли бы, что как ни велик божий
мир, но от спектров, его населяющих, все-таки спрятаться некуда. Жестокая
и чисто животненная паника гнала нас вперед
и вперед.
Не для сокрытия вредного образа мыслей предприняли мы знакомство с Кшепшицюльским, Прудентовым, Очищенным
и проч., а для того, чтобы засвидетельствовать перед целым
миром о нашей зрелости
и готовности.
Дальше — больше."Удобрение"мало-помалу проникло
и в
мир бюрократии. Сначала нас читали только канцелярские чиновники, потом стали читать столоначальники, а наконец,
и начальники отделения.
И тут мы получили лестные предложения от департамента Раздач
и Дивидендов, которому мы позволяли себе делать от времени до времени довольно едкие реприманды; однако ж
и на этот раз мы устояли
и пребыли верными Кубышкину.
Мой бедный Ленский! за могилой // В пределах вечности глухой // Смутился ли, певец унылый, // Измены вестью роковой, // Или над Летой усыпленный // Поэт, бесчувствием блаженный, // Уж не смущается ничем, //
И мир ему закрыт и нем?.. // Так! равнодушное забвенье // За гробом ожидает нас. // Врагов, друзей, любовниц глас // Вдруг молкнет. Про одно именье // Наследников сердитый хор // Заводит непристойный спор.
Долго бы стоял он бесчувственно на одном месте, вперивши бессмысленно очи в даль, позабыв и дорогу, и все ожидающие впереди выговоры, и распеканья за промедление, позабыв и себя, и службу,
и мир, и все, что ни есть в мире.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы //
И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, //
И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет
мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной //
И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
И так они старели оба. //
И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, //
И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми
и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он был простой
и добрый барин, //
И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб
и бригадир, // Под камнем сим вкушает
мир.
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум, еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Но я отстал от их союза //
И вдаль бежал… Она за мной. // Как часто ласковая муза // Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу
миров.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно
и то же) // Его честили так
и сяк. // Врагов имеет в
мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.