Неточные совпадения
Я всегда предпочитал им открытые исследования, не потому, чтобы перспектива быть предметом начальственно-диагностических постукиваний особенно улыбалась мне, но потому, что я — враг всякой неизвестности
и, вопреки известной пословице, нахожу, что добрая ссора все-таки предпочтительнее, нежели худой
мир.
— Ступай, брат, с
миром,
и бог да определит тебя к месту по желанию твоему!
И, сознавши это, отпустил бы меня с
миром, предварительно обнадежив, что начальство очень хорошо понимает мои колебания
и отнюдь не сочтет их за противодействие властям.
Я говорил долго
и убедительно,
и Иван Тимофеич был тем более поражен справедливостью моих доводов, что никак не ожидал от меня такой смелой откровенности. Подобно всем сильным
мира, он был окружен плотною стеной угодников
и льстецов, которые редко дозволяли слову истины достигнуть до ушей его.
— Que voulez-vous, mon cher! [Что вы хотите, дорогой мой!] Эти ханы… нет в
мире существ неблагодарнее их! Впрочем, он мне еще пару шакалов прислал, да черта ли в них! Позабавился несколько дней, поездил на них по Невскому, да
и отдал Росту в зоологический сад. Главное дело, завывают как-то — ну,
и кучера искусали.
И представьте себе, кроме бифштексов, ничего не едят, канальи!
И непременно, чтоб из кухмистерской Завитаева — извольте-ка отсюда на Пески три раза в день посылать!
— Правду, сударь, потому все в
мире волшебство от начальства происходит. А начальство, доложу вам, это такой предмет: сегодня он даст, а завтра опять обратно возьмет. Получать-то приятно, а отдавать-то уж
и горьконько. Поэтому я так думаю: тот только человек счастливым почесться может, который на пути своем совсем начальства избежать изловчится.
Таким образом,
мир был заключен,
и мы в самом приятном расположении духа сели за обед. Но что еще приятнее: несмотря на обильный завтрак у Балалайкина, Очищенный ел
и пил совершенно так, как будто все происходившее утром было не более как приятный сон. Каждое кушанье он смаковал
и по поводу каждого подавал драгоценные советы, перемешивая их с размышлениями
и афоризмами из области высшей морали.
Хотя же
и ходили слухи, будто на поле брани он умел сообщать этому сычугу суровые
и даже кровожадные тоны, но в настоящее время, благодаря двухлетнему глубокому
миру, едва ли он не утратил эту способность навсегда.
— А ежели всех постигает такая участь, так
и мы от
миру не прочь. Я уж Фаинушку спрашивал: пойдешь ты за мною в народ? — Хоть на край света! говорит. Для науки, любезный друг,
и в холодной посидеть можно!
Но, когда это было выполнено
и между нами понемногу водворился
мир, мы вдруг вспомнили, что без Балалайкина нам все-таки никак нельзя обойтись. Все мы уезжаем — кто же будет хлопотать об утверждении предприятия? Очевидно, что только один Балалайкин
и может в таком деле получить успех. Но счастие
и тут благоприятствовало нам, потому что в ту самую минуту, когда Глумов уже решался отправиться на розыски за Балалайкиным, последний обежал через двор
и по черной лестнице опять очутился между нами.
Целую ночь мы бежали. Дождь преследовал нас, грязь забрасывала с ног до головы. Куда надеялись мы убежать? — на этот вопрос вряд ли кто-нибудь из нас дал бы ответ. Если б мы что-нибудь сознавали, то, разумеется, поняли бы, что как ни велик божий
мир, но от спектров, его населяющих, все-таки спрятаться некуда. Жестокая
и чисто животненная паника гнала нас вперед
и вперед.
Не для сокрытия вредного образа мыслей предприняли мы знакомство с Кшепшицюльским, Прудентовым, Очищенным
и проч., а для того, чтобы засвидетельствовать перед целым
миром о нашей зрелости
и готовности.
Дальше — больше."Удобрение"мало-помалу проникло
и в
мир бюрократии. Сначала нас читали только канцелярские чиновники, потом стали читать столоначальники, а наконец,
и начальники отделения.
И тут мы получили лестные предложения от департамента Раздач
и Дивидендов, которому мы позволяли себе делать от времени до времени довольно едкие реприманды; однако ж
и на этот раз мы устояли
и пребыли верными Кубышкину.
Впрочем, ради дочери прощалось многое отцу,
и мир у них держался до тех пор, покуда не приехали гостить к генералу родственницы, графиня Болдырева и княжна Юзякина: одна — вдова, другая — старая девка, обе фрейлины прежних времен, обе болтуньи, обе сплетницы, не весьма обворожительные любезностью своей, но, однако же, имевшие значительные связи в Петербурге, и перед которыми генерал немножко даже подличал.
Мой бедный Ленский! за могилой // В пределах вечности глухой // Смутился ли, певец унылый, // Измены вестью роковой, // Или над Летой усыпленный // Поэт, бесчувствием блаженный, // Уж не смущается ничем, //
И мир ему закрыт и нем?.. // Так! равнодушное забвенье // За гробом ожидает нас. // Врагов, друзей, любовниц глас // Вдруг молкнет. Про одно именье // Наследников сердитый хор // Заводит непристойный спор.
Неточные совпадения
Городничий. Ну, а что из того, что вы берете взятки борзыми щенками? Зато вы в бога не веруете; вы в церковь никогда не ходите; а я, по крайней мере, в вере тверд
и каждое воскресенье бываю в церкви. А вы… О, я знаю вас: вы если начнете говорить о сотворении
мира, просто волосы дыбом поднимаются.
И тут настала каторга // Корёжскому крестьянину — // До нитки разорил! // А драл… как сам Шалашников! // Да тот был прост; накинется // Со всей воинской силою, // Подумаешь: убьет! // А деньги сунь, отвалится, // Ни дать ни взять раздувшийся // В собачьем ухе клещ. // У немца — хватка мертвая: // Пока не пустит по
миру, // Не отойдя сосет!
Зеленеет лес, // Зеленеет луг, // Где низиночка — // Там
и зеркало! // Хорошо, светло // В
мире Божием, // Хорошо, легко, // Ясно на́ сердце. // По водам плыву // Белым лебедем, // По степям бегу // Перепелочкой.
— Коли всем
миром велено: // «Бей!» — стало, есть за что! — // Прикрикнул Влас на странников. — // Не ветрогоны тисковцы, // Давно ли там десятого // Пороли?.. Не до шуток им. // Гнусь-человек! — Не бить его, // Так уж кого
и бить? // Не нам одним наказано: // От Тискова по Волге-то // Тут деревень четырнадцать, — // Чай, через все четырнадцать // Прогнали, как сквозь строй! —
Оно
и правда: можно бы! // Морочить полоумного // Нехитрая статья. // Да быть шутом гороховым, // Признаться, не хотелося. //
И так я на веку, // У притолоки стоючи, // Помялся перед барином // Досыта! «Коли
мир // (Сказал я,
миру кланяясь) // Дозволит покуражиться // Уволенному барину // В останные часы, // Молчу
и я — покорствую, // А только что от должности // Увольте вы меня!»