Неточные совпадения
И ничего такого, что созидает, укрепляет и утверждает, наполняя трепетною радостью
сердца всех истинно любящих свое отечество квартальных надзирателей!
Я было приложил уж руку к
сердцу, чтоб отвечать, что
всего довольно и ни в чем никакой надобности не ощущается: вот только посквернословить разве… Но, к счастию, Иван Тимофеич сделал знак рукой, что моя речь впереди, а покамест он желает говорить один.
Хотя Иван Тимофеич говорил в прошедшем времени, но
сердце во мне так и упало. Вот оно, то ужасное квартальное всеведение, которое
всю жизнь парализировало
все мои действия! А я-то, ничего не подозревая, жил да поживал, сам в гости не ходил, к себе гостей не принимал — а чему подвергался! Немножко, чуточку — и шабаш! Представление об этой опасности до того взбудоражило меня, что даже сон наяву привиделся: идут, берут… пожалуйте!
— Гм… да… Ответ, конечно, не совсем благоприятен, хотя, с другой стороны,
сердце женщины… Что ж! будем новое письмо сочинять, молодой человек — вот и
все!
Всех,
всех пережило это бедное, старое
сердце… и не разбилось!
Так ли я, братцы, говорю?"Дрогнули
сердца новгородцев, однако поняли вольные вечевые люди, что Гадюк говорит правду, и в один голос воскликнули:"Так!"–"Так вот что я надумал: пошлемте-ка мы к варягам ходоков и велим сказать: господа варяги! чем набегом-то нас разорять, разоряйте вплотную: грабьте имущества, жгите города, насилуйте жен, но только, чтоб делалось у нас
все это на предбудущее время… по закону!
Опять дрогнули
сердца новгородцев, но так как гадюкова правда была
всем видима, то и опять
все единогласно воскликнули:"так!"
— Имея в виду эту цель, — формулировал общую мысль Глумов, — я прежде
всего полагал бы: статью четвертую"Общих начал"изложить в несколько измененном виде, приблизительно так:"Внешняя благопристойность выражается в действиях и телодвижениях обывателя; внутренняя — созидает себе храм в
сердце его, где, наряду с нею, свивает себе гнездо и внутренняя неблагопристойность, то есть злая и порочная человеческая воля.
— Да почесть что одним засвидетельствованием рук и пробавляемся. Прежде, бывало, выйдешь на улицу — куда ни обернешься, везде источники видишь, а нынче у нас в ведении только сколка льду на улицах да бунты остались, прочее же
все по разным ведомствам разбрелось. А я, между прочим, твердо в своем
сердце положил: какова пора ни мера, а во всяком случае десять тысяч накопить и на родину вернуться. Теперь судите сами: скоро ли по копейкам экую уйму денег сколотишь?
В ожидании Ивана Тимофеича мы уселись за чай и принялись благопотребно сквернословить. Что лучше: снисходительность ли, но без послабления, или же строгость, сопряженная с невзиранием? — вот вопрос, который в то время волновал
все умы и который, естественно, послужил темою и для нас. Прудентов был на стороне снисходительности и доказывал, что только та внутренняя политика преуспевает, которая умеет привлекать к себе
сердца.
Любовь сладка,
всему научит(.)
Коль кровь кипит (,) а
сердце пучит (,)
Напрасно будем мы стеречься (,)
Но прелестьми должны увлечься...
Нет ничего капризнее недомыслия, когда оно взбудоражено и вдобавок чувствует, что в его распоряжении находится людское малодушие и людское искательство. Оно не уступит ни пяди, не задумается ни перед силой убеждений, ни перед логикой, а будет
все напирать да напирать. Оно у
всех предполагает ответ готовым (начертанным в
сердцах) и потому требует его немедленно, сейчас: да или нет?……………….
Таким образом
все кончилось благополучно, и мы могли с облегченным
сердцем отправиться обедать к Фаинушке. Два блестящих дела получили начало в этот достопамятный день: во-первых, основан заравшанско-ферганский университет и, во-вторых, русскому крестьянству оказано существенное воспособление.
Все это прекрасно выразил Глумов, который, указывая на Очищенного, сказал...
Он имел доброе
сердце и просвещенный ум, но был беден и дорожил жалованьем. Впоследствии мы узнали, что и у исправника, и у его помощника тоже были добрые
сердца и просвещенные умы, но и они дорожили жалованьем. И
все корчевские чиновники вообще. Добрые
сердца говорили им: оставь! а жалованье подсказывало: как бы чего из этого не вышло!
— Это не настоящее пальто… это спектр его! — шепнул мне Глумов, — внутри оно у нас… в
сердцах наших…
Все равно, как жаждущему вода видится, так и нам…
Все видели?
Видеть шалопайство вторгающимся во
все жизненные отношения, нюхающим, чем; пахнет в человеческой душе, читающим по складам в человеческом
сердце, и чувствовать, что наболевшее слово негодования не только не жжет ничьих
сердец, а, напротив, бессильно замирает на языке, — разве может существовать более тяжелое, более удручающее зрелище?
Последний запах издавал жареный гусь, которому, по преклонности лет и недугам, оставалось жить
всего двадцать четыре часа и которого Ошмянский, скрепя
сердце, приказал зарезать.
И чувствовал, что у меня замирает
сердце, что
все мое существо переполнено смутной тревогой и что глаза мои почти инстинктивно избегают встречи с посторонним взором…
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, //
Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с умом.
Неточные совпадения
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я
всё их помню, и во сне // Они тревожат
сердце мне.
И вновь задумчивый, унылый // Пред милой Ольгою своей, // Владимир не имеет силы // Вчерашний день напомнить ей; // Он мыслит: «Буду ей спаситель. // Не потерплю, чтоб развратитель // Огнем и вздохов и похвал // Младое
сердце искушал; // Чтоб червь презренный, ядовитый // Точил лилеи стебелек; // Чтобы двухутренний цветок // Увял еще полураскрытый». //
Всё это значило, друзья: // С приятелем стреляюсь я.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым
сердце посвящали, // Не
все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
И шагом едет в чистом поле, // В мечтанья погрузясь, она; // Душа в ней долго поневоле // Судьбою Ленского полна; // И мыслит: «Что-то с Ольгой стало? // В ней
сердце долго ли страдало, // Иль скоро слез прошла пора? // И где теперь ее сестра? // И где ж беглец людей и света, // Красавиц модных модный враг, // Где этот пасмурный чудак, // Убийца юного поэта?» // Со временем отчет я вам // Подробно обо
всем отдам,
Он иногда читает Оле // Нравоучительный роман, // В котором автор знает боле // Природу, чем Шатобриан, // А между тем две, три страницы // (Пустые бредни, небылицы, // Опасные для
сердца дев) // Он пропускает, покраснев, // Уединясь от
всех далеко, // Они над шахматной доской, // На стол облокотясь, порой // Сидят, задумавшись глубоко, // И Ленский пешкою ладью // Берет в рассеянье свою.