Неточные совпадения
Не шильничали, сами по грибы
в лес не
ходили, а другим собирать
в своих лесах не препятствовали.
Тем не менее, когда
в ней больше уж не нуждались, то и этот ничтожный расход не
проходил ей даром. Так, по крайней мере, практиковалось
в нашем доме. Обыкновенно ее называли «подлянкой и прорвой», до следующих родов, когда она вновь превращалась
в «голубушку Ульяну Ивановну».
Он одевался
в своеобразный костюм, вроде поповского подрясника, подпоясывался широким, вышитым шерстями поясом и
ходил с распущенными по плечам волосами.
С больною душой, с тоскующим сердцем, с неокрепшим организмом, человек всецело погружается
в призрачный мир им самим созданных фантасмагорий, а жизнь
проходит мимо, не прикасаясь к нему ни одной из своих реальных услад.
Да, мне и теперь становится неловко, когда я вспоминаю об этих дележах, тем больше, что разделение на любимых и постылых не остановилось на рубеже детства, но
прошло впоследствии через всю жизнь и отразилось
в очень существенных несправедливостях…
Все притихало: люди
ходили на цыпочках; дети опускали глаза
в тарелки; одни гувернантки не смущались.
— А хочешь, я тебя, балбес,
в Суздаль-монастырь
сошлю? да, возьму и
сошлю! И никто меня за это не осудит, потому что я мать: что хочу, то над детьми и делаю! Сиди там да и жди, пока мать с отцом умрут, да имение свое тебе, шельмецу, предоставят.
Правда, что природа, лелеявшая детство Багрова, была богаче и светом, и теплом, и разнообразием содержания, нежели бедная природа нашего серого захолустья, но ведь для того, чтобы и богатая природа осияла душу ребенка своим светом, необходимо, чтоб с самых ранних лет создалось то стихийное общение, которое, захватив человека
в колыбели, наполняет все его существо и
проходит потом через всю его жизнь.
Ходили к обедне аккуратно каждое воскресенье, а накануне больших праздников служили
в доме всенощные и молебны с водосвятием, причем строго следили, чтобы дети усердно крестились и клали земные поклоны.
— Сказывают, во ржах солдат беглый притаился, — сообщают друг другу девушки, — намеднись Дашутка, с села,
в лес по грибы
ходила, так он как прыснет из-за ржей да на нее. Хлеб с ней был, молочка малость — отнял и отпустил.
Девичий гомон мгновенно стихает; головы наклоняются к работе; иглы проворно мелькают, коклюшки стучат.
В дверях показывается заспанная фигура барыни, нечесаной, немытой,
в засаленной блузе. Она зевает и крестит рот; иногда так постоит и уйдет, но
в иной день заглянет и
в работы.
В последнем случае редко
проходит, чтобы не раздалось, для начала дня, двух-трех пощечин.
В особенности достается подросткам, которые еще учатся и очень часто портят работу.
Покуда
в девичьей происходят эти сцены, Василий Порфирыч Затрапезный заперся
в кабинете и возится с просвирами. Он совершает проскомидию, как настоящий иерей: шепчет положенные молитвы, воздевает руки, кладет земные поклоны. Но это не мешает ему от времени до времени посматривать
в окна, не
прошел ли кто по двору и чего-нибудь не пронес ли.
В особенности зорко следит его глаз за воротами, которые ведут
в плодовитый сад. Теперь время ягодное, как раз кто-нибудь проползет.
— Ишь ведь, мерзавец, все птиц ловит — нет чтобы мышь! — ропщет Анна Павловна. — От мышей спасенья нет, и
в амбарах, и
в погребе, и
в кладовых тучами
ходят, а он все птиц да птиц. Нет, надо другого кота завести!
В таких разговорах
проходит вся прогулка.
Так
проходит летний день
в господской усадьбе. Зимой, под влиянием внешних условий, картина видоизменяется, но,
в сущности, крепостная страда не облегчается, а, напротив, даже усиливается. Краски сгущаются, мрак и духота доходят до крайних пределов.
Обучался он живописи
в Суздале, потом
ходил некоторое время по оброку и работал по монастырям; наконец матушка рассудила, что
в четырех-пяти церквах, которые находились
в разных ее имениях, и своей работы достаточно.
— Меньшой —
в монахи ладит. Не всякому монахом быть лестно, однако ежели кто может вместить, так и там не без пользы. Коли через академию
пройдет, так либо
в профессора, а не то так
в ректоры
в семинарию попадет. А бывает, что и
в архиереи, яко велбуд сквозь игольное ушко, проскочит.
Таким образом
прошел целый год,
в продолжение которого я всех поражал своими успехами. Но не были ли эти успехи только кажущимися — это еще вопрос. Настоящего руководителя у меня не было, системы
в усвоении знаний — тоже.
В этом последнем отношении, как я сейчас упомянул, вместо всякой системы, у меня была программа для поступления
в пансион. Матушка дала мне ее, сказав...
Я не говорю ни о той восторженности, которая переполнила мое сердце, ни о тех совсем новых образах, которые вереницами
проходили перед моим умственным взором, — все это было
в порядке вещей, но
в то же время играло второстепенную роль.
Но очарование
в наш расчетливый век
проходит быстро. Через три-четыре года Сережа начинает задумываться и склоняется к мысли, что папаша был прав.
Настоящая гульба, впрочем, идет не на улице, а
в избах, где не
сходит со столов всякого рода угощение, подкрепляемое водкой и домашней брагой.
В особенности чествуют старосту Федота, которого под руки, совсем пьяного, водят из дома
в дом. Вообще все поголовно пьяны, даже пастух распустил сельское стадо, которое забрело на господский красный двор, и конюха то и дело убирают скотину на конный двор.
Присутствие матушки приводило их
в оцепенение, и что бы ни говорилось за столом, какие бы ни происходили бурные сцены, они ни одним движением не выказывали, что принимают
в происходящем какое-нибудь участие. Молча садились они за обед, молча подходили после обеда к отцу и к матушке и отправлялись наверх, чтоб не
сходить оттуда до завтрашнего обеда.
— Это он, видно, моего «покойничка» видел! — И затем, обращаясь ко мне, прибавила: — А тебе, мой друг, не следовало не
в свое дело вмешиваться.
В чужой монастырь с своим уставом не
ходят. Девчонка провинилась, и я ее наказала. Она моя, и я что хочу, то с ней и делаю. Так-то.
Я и то иногда подумываю: один конец! возьму да
сошлю его
в Сибирь…
Не посмотрела бы я, что там мужики
в синих кафтанах
ходят, а бабы
в штофных телогреях… я бы…
Подняли у коляски фордек, и лошади побежали рысью. Мы миновали несколько деревень, и матушка неоднократно покушалась остановиться, чтоб переждать грозу. Но всякий раз надежда: авось
пройдет! — ободряла ее. Сколько брани вылилось тут на голову тетеньки Анфисы Порфирьевны — этого ни
в сказках сказать, ни пером описать.
С тех пор
в Щучьей-Заводи началась настоящая каторга. Все время дворовых, весь день, с утра до ночи, безраздельно принадлежал барину. Даже
в праздники старик находил занятия около усадьбы, но зато кормил и одевал их — как? это вопрос особый — и заставлял по воскресеньям
ходить к обедне. На последнем он
в особенности настаивал, желая себя выказать
в глазах начальства христианином и благопопечительным помещиком.
В разных перипетиях
прошло целых четыре года. Дело переходило из инстанции
в инстанцию и служило яблоком раздора между судебной и административной властями.
Подобные истязания возобновлялись
в Овсецове (супруги из страха переехали на жительство туда) почти ежедневно и
сходили с рук совершенно безнаказанно.
Сравнительно
в усадьбе Савельцевых установилась тишина. И дворовые и крестьяне прислушивались к слухам о фазисах, через которые
проходило Улитино дело, но прислушивались безмолвно, терпели и не жаловались на новые притеснения. Вероятно, они понимали, что ежели будут мозолить начальству глаза, то этим только заслужат репутацию беспокойных и дадут повод для оправдания подобных неистовств.
Прошло немного времени, и Николай Абрамыч совсем погрузился
в добровольно принятый им образ столяра Потапа. Вместе с другими он выполнял барщинскую страду, вместе с другими ел прокислое молоко, мякинный хлеб и пустые щи.
О целомудрии заболотских женщин
ходили неодобрительные слухи, объясняемые, впрочем, постоянным отсутствием мужей и любострастием стариков, тоже проведших молодость среди трактирной сутолоки и потому не особенно щекотливых
в нравственном смысле.
С первым ударом большого колокола
в селе начиналось движение и по площади
проходили целые вереницы разряженных прихожан по направлению к церкви.
В будни и небазарные дни село словно замирало; люди скрывались по домам, — только изредка
проходил кто-нибудь мимо палисадника
в контору по делу, да на противоположном крае площади,
в какой-нибудь из редких открытых лавок, можно было видеть сидельцев, играющих
в шашки.
Словом сказать, Могильцев не
ходил за словом
в карман, и матушке с течением времени это даже понравилось. Но старик бурмистр, Герасим Терентьич, почти всегда присутствовавший при этих совещаниях, никак не мог примириться с изворотами Могильцева и очень нередко
в заключение говорил...
Книг мы с собой не брали;
в контору
ходить я не решался; конюшни и каретный сарай запирались на замок, и кучер Алемпий, пользуясь полной свободой, либо благодушествовал
в трактире, где его даром поили чаем, либо присутствовал
в конторе при судбищах.
Разговор шел деловой: о торгах, о подрядах, о ценах на товары. Некоторые из крестьян поставляли
в казну полотна, кожи, солдатское сукно и проч. и рассказывали, на какие нужно подниматься фортели, чтоб подряд исправно
сошел с рук. Время
проходило довольно оживленно, только душно
в комнате было, потому что вся семья хозяйская считала долгом присутствовать при приеме. Даже на улице скоплялась перед окнами значительная толпа любопытных.
Суженому ее стукнуло уже под пятьдесят лет, и вместо правой ноги, которую оторвало ядром
в походе под турка, он
ходил на деревяжке, действуя ею, впрочем, очень проворно.
— Вздор! вздор, голубчик! — шутила она, — мундирчик твой мы уважаем, а все-таки спрячем, а тебе кацавейку дадим! Бегай
в ней, веселись… что надуваться-то! Да вот еще что! не хочешь ли
в баньку
сходить с дорожки? мы только что отмылись… Ах, хорошо
в баньке! Старуха Акуля живо тебя вымоет, а мы с чаем подождем!
—
Сходите, дяденька,
в баньку! — с своей стороны, умильным голоском, упрашивала меня Сашенька.
— Ах, да ты, верно, старой Акули застыдился! так ведь ей, голубчик, за семьдесят! И мастерица уж она мыть! еще папеньку твоего мывала, когда
в Малиновце жила. Вздор, сударь, вздор! Иди-ка
в баньку и мойся!
в чужой монастырь с своим уставом не
ходят! Настюша! скажи Акулине да проведи его
в баню!
— Это еще что! погодите, что
в Раисин день будет! Стол-то тогда
в большой зале накроют, да и там не все господа разместятся,
в гостиную многие перейдут. Двух поваров из города позовем, да кухарка наша будет помогать. Барыня-то и не садятся за стол, а все
ходят, гостей угощают. Так разве чего-нибудь промеж разговоров покушают.
— Четыре. Феклуша — за барышней
ходит, шьет, а мы три за столом служим, комнаты убираем. За старой барыней няня
ходит. Она и спит у барыни
в спальной, на полу, на войлочке. С детства, значит, такую привычку взяла. Ну, теперь почивайте, Христос с вами! да не просыпайтесь рано, а когда вздумается.
— Вы спросите, кому здесь не хорошо-то? Корм здесь вольный, раза четыре
в день едят. А захочешь еще поесть — ешь, сделай милость! Опять и свобода дана. Я еще когда встал; и лошадей успел убрать, и
в город с Акимом, здешним кучером,
сходил, все закоулки обегал. Большой здесь город, народу на базаре, барок на реке — страсть! Аким-то, признаться, мне рюмочку
в трактире поднес, потому у тетеньки насчет этого строго.
На другой день, с осьми часов, мы отправились к обедне
в ближайшую городскую церковь и, разумеется, приехали к «часам». По возвращении домой началось именинное торжество, на котором присутствовали именитейшие лица города. Погода была отличная, и именинный обед состоялся
в саду. Все
сошло, как по маслу; пили и ели вдоволь, а теленок, о котором меня заранее предупреждала тетенька, оказался
в полном смысле слова изумительным.
— Что ж так-то сидеть! Я всю дорогу шел, работал. День или два идешь, а потом остановишься, спросишь, нет ли работы где. Где попашешь, где покосишь, пожнешь. С недельку на одном месте поработаешь, меня
в это время кормят и на дорогу хлебца дадут, а иной раз и гривенничек. И опять
в два-три дня я свободно верст пятьдесят уйду. Да я, тетенька, и другую работу делать могу: и лапоть сплету, и игрушку для детей из дерева вырежу, и на охоту
схожу, дичинки добуду.
Надо сказать, что она, тотчас после приезда Федоса, написала к белебеевскому предводителю дворянства письмо,
в котором спрашивала, действительно ли им был выдан вид Федосу Половникову; но
прошло уже более полутора месяцев, а ответа получено не было. Молчание это служило источником великих тревог, которые при всяком случае возобновлялись.
— А может, и бабочка. Все нынче, и мужики и бабы, по холодку
в полушубках
ходят — не разберешь!
— Нехорошо все
в рубашке
ходить; вот и тело у тебя через прореху видно, — сказала она, — гости могут приехать — осудят, скажут: племянника родного
в посконной рубахе водят. А кроме того, и
в церковь
в праздник выйти… Все же
в казакинчике лучше.
— То-то «представьте»! Там не посмотрят на то, что ты барин, — так-то отшпарят, что люба с два! Племянничек нашелся!.. Милости просим! Ты бы чем бунтовать, лучше бы
в церковь
ходил да Богу молился.