Неточные совпадения
Девичий гомон мгновенно стихает; головы наклоняются к работе; иглы проворно мелькают, коклюшки стучат. В дверях показывается заспанная фигура барыни, нечесаной, немытой, в засаленной блузе. Она зевает и крестит рот; иногда так постоит и уйдет, но в иной
день заглянет и в работы. В последнем случае редко проходит, чтобы не раздалось, для начала
дня, двух-трех пощечин. В особенности достается подросткам, которые еще учатся и очень часто портят работу.
Недели с
три каждый
день я, не разгибая спины, мучился часа по два сряду, покуда наконец не достиг кой-каких результатов. Перо вертелось уже не так сильно; рука почти не ерзала по столу; клякс становилось меньше; ряд палок уже не представлял собой расшатавшейся изгороди, а шел довольно ровно. Словом сказать, я уже начал мечтать о копировании палок с закругленными концами.
Рябовский священник приехал. Довольно долго он совещался с матушкой, и результатом этого совещания было следующее:
три раза в неделю он будет наезжать к нам (Рябово отстояло от нас в шести верстах) и посвящать мне по два часа. Плата за ученье была условлена в таком размере: деньгами восемь рублей в месяц, да два пуда муки, да в
дни уроков обедать за господским столом.
В конце урока он задавал две-три странички из Ветхого завета, два-три параграфа из краткой русской грамматики и, по приезде через
день, «спрашивал» заданное.
Дворня до того была поражена, что в течение двух-трех
дней чувствовалось между дворовыми нечто вроде волнения.
Сверх того, летом из Заболотья наряжалась в Малиновец так называемая помочь, которая в три-четыре
дня оканчивала почти все жнитво и значительную часть сенокоса.
Сверх ожидания, отец принял это решение без особенных возражений. Его соблазняло, что при заболотской церкви состоят
три попа и два дьякона, что там каждый
день служат обедню, а в праздничные
дни даже две, раннюю и позднюю, из которых последнюю — соборне.
Так длилось три-четыре
дня (матушка редко приезжала на более продолжительный срок); наконец, после раннего обеда, к крыльцу подъезжала пароконная телега, в которую усаживали Могильцева, а на другой
день, с рассветом, покидали Заболотье и мы.
— Что ж так-то сидеть! Я всю дорогу шел, работал.
День или два идешь, а потом остановишься, спросишь, нет ли работы где. Где попашешь, где покосишь, пожнешь. С недельку на одном месте поработаешь, меня в это время кормят и на дорогу хлебца дадут, а иной раз и гривенничек. И опять в два-три
дня я свободно верст пятьдесят уйду. Да я, тетенька, и другую работу делать могу: и лапоть сплету, и игрушку для детей из дерева вырежу, и на охоту схожу, дичинки добуду.
Уйдет, и
дня два-три его не видать.
— Лёгко ли
дело! А коли десятками покупать — и все
три рубля отдашь. Сказывают, в Петербурге лимоны дешевы. У нас икра дешева, а в Петербурге — апельсины, лимоны. А в теплых землях, ну, и совсем они ни по чём.
Она меня с ума в эти
три недели сведет! Будет кутить да мутить. Небось, и знакомых-то всех ему назвала, где и по каким
дням бываем, да и к нам в дом, пожалуй, пригласила… Теперь куда мы, туда и он… какова потеха! Сраму-то, сраму одного по Москве сколько! Иная добрая мать и принимать перестанет; скажет: у меня не въезжий дом, чтобы любовные свидания назначать!
Недели две-три сряду томили веселые сестрицы несчастную каракатицу и наконец объявили, что через
день быть девичнику.
— Это в неделю-то на
три часа и
дела всего; и то печку-то, чай, муженек затопит… Да еще что, прокураты, делают! Запрутся, да никого и не пускают к себе. Только Анютка-долгоязычная и бегает к ним.
Так все и сделалось.
Дня за
три до зимнего Николы привезли из Москвы колокол, а с ним вместе явился и Сатир. Он не только с успехом выполнил возложенное на него поручение, но, за уплатой заводчику, на руках у него оказалась даже остача.
Дня через
три в столовой ставят купель и наполняют тепловатой водою.
— Льет да поливает! — ропщет она, — который уж
день эта канитель идет, а все конца-краю тучам не видать. Намолотили с
три пропасти, а вороха невеяные стоят. [В то время ни молотилок, ни веялок не было; веяли с лопаты на открытом гумне, при благоприятном ветре.] Кабы Федот — он что-нибудь да придумал бы.
Каждые
три года он ездил в веселой компании в губернский город, наблюдая, чтоб было налицо требуемое законом число голосов (кажется, не меньше семи; в противном случае уезд объявлялся несамостоятельным и присоединялся к соседнему уезду), и члены компании,
поделив между собою должностные места, возвращались домой княжить и володеть.
— Видишь, и Корнеич говорит, что можно. Я, брат, человек справедливый: коли делать
дела, так чтоб было по чести. А второе — вот что. Продаю я тебе лес за пять тысяч, а жене скажем, что за четыре.
Три тысячи ты долгу скостишь, тысячу жене отдашь, а тысячу — мне. До зарезу мне деньги нужны.
— Ведь нам теперича в усадьбы свои носа показать нельзя, — беспокоился четвертый, — ну, как я туда явлюсь? ни пан, ни хлоп, ни в городе Иван, ни в селе Селифан. Покуда вверху
трут да мнут, а нас «вольные»-то люди в лоск положат! Еще когда-то
дело сделается, а они сразу ведь ошалеют!
Раза четыре в лето сзывает он помочи — преимущественно жней, варит брагу, печет пироги и при содействии трехсот — четырехсот баб успевает в три-четыре праздничных
дня сделать столько работы, сколько одна барщина и в две недели не могла бы сработать.
Почти нет той минуты в сутках, чтобы в последовских полях не кипела работа;
три часа в течение
дня и немногим более в течение ночи — вот все, что остается крестьянину для отдыха.
Дня за
три до святок обмолачиваются последние снопы овса; стук цепов на барской риге смолкает, и Арсений Потапыч на целых
три месяца может считать себя вольным казаком.
После обедни я подошел к ним и удивился перемене, которая произошла в Арсении Потапыче в каких-нибудь два-три года. Правая нога почти совсем отнялась, так что Филанида Протасьевна вынуждена была беспрестанно поддерживать его за локоть; язык заплетался, глаза смотрели мутно, слух притупился. Несмотря на то, что
день только что начался, от него уж слышался запах водки.
Господский дом
разделил надвое с таким расчетом, что одному брату достались так называемые парадные комнаты, а другому — жилые, двадцать
три крестьянских двора распределил через двор: один двор одному брату, другой — рядом с первым — другому и т. д.
Неточные совпадения
Бывало, он еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом
деле, //
Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Он иногда читает Оле // Нравоучительный роман, // В котором автор знает боле // Природу, чем Шатобриан, // А между тем две,
три страницы // (Пустые бредни, небылицы, // Опасные для сердца
дев) // Он пропускает, покраснев, // Уединясь от всех далеко, // Они над шахматной доской, // На стол облокотясь, порой // Сидят, задумавшись глубоко, // И Ленский пешкою ладью // Берет в рассеянье свою.
Они хранили в жизни мирной // Привычки милой старины; // У них на масленице жирной // Водились русские блины; // Два раза в год они говели; // Любили круглые качели, // Подблюдны песни, хоровод; // В
день Троицын, когда народ // Зевая слушает молебен, // Умильно на пучок зари // Они роняли слезки
три; // Им квас как воздух был потребен, // И за столом у них гостям // Носили блюда по чинам.
Отъезда
день давно просрочен, // Проходит и последний срок. // Осмотрен, вновь обит, упрочен // Забвенью брошенный возок. // Обоз обычный,
три кибитки // Везут домашние пожитки, // Кастрюльки, стулья, сундуки, // Варенье в банках, тюфяки, // Перины, клетки с петухами, // Горшки, тазы et cetera, // Ну, много всякого добра. // И вот в избе между слугами // Поднялся шум, прощальный плач: // Ведут на двор осьмнадцать кляч,
В три-четыре недели он уже так набил руку в таможенном
деле, что знал решительно все: даже не весил, не мерил, а по фактуре узнавал, сколько в какой штуке аршин сукна или иной материи; взявши в руку сверток, он мог сказать вдруг, сколько в нем фунтов.