Неточные совпадения
«Что фордыбакой-то
смотришь, или уж намеднишнюю баню позабыл?» — «Что словно во сне веревки вьешь — или по-намеднишнему напомнить надо?» Такие вопросы и ссылки
на недавнее прошлое сыпались беспрерывно.
— И куда такая пропасть выходит говядины? Покупаешь-покупаешь, а как ни спросишь — все нет да нет… Делать нечего, курицу зарежь… Или лучше вот что: щец с солониной свари, а курица-то пускай походит… Да за говядиной в Мялово сегодня же пошлите, чтобы пуда два… Ты
смотри у меня, старый хрыч. Говядинка-то нынче кусается… четыре рублика (ассигнациями) за пуд… Поберегай, не швыряй зря. Ну, горячее готово;
на холодное что?
— Да ты
смотри, Тимошка, старую баранью ногу все-таки не бросай. Еще найдутся обрезочки,
на винегрет пригодятся. А хлебенного (пирожного) ничего от вчерашнего не осталось?
— Матушка ты моя! заступница! — не кричит, а как-то безобразно мычит он, рухнувшись
на колени, — смилуйся ты над солдатом! Ведь я… ведь мне… ах, Господи! да что ж это будет! Матушка! да ты
посмотри! ты
на спину-то мою
посмотри! вот они, скулы-то мои… Ах ты, Господи милосливый!
Да и днем
посматривайте: пожалуй, великановские заметят да и опять
на нашу березу перенесут.
Говорят:
посмотрите, как дети беспечно и весело резвятся, — и отсюда делают посылку к их счастию. Но ведь резвость, в сущности, только свидетельствует о потребности движения, свойственной молодому ненадломленному организму. Это явление чисто физического порядка, которое не имеет ни малейшего влияния
на будущие судьбы ребенка и которое, следовательно, можно совершенно свободно исключить из счета элементов, совокупность которых делает завидным детский удел.
— Тетенька Марья Порфирьевна капор сняла, чепчик надевает…
Смотрите!
смотрите! вынула румяны… румянится! Сколько они пряников, черносливу, изюму везут… страсть! А завтра дадут нам по пятачку
на пряники… И вдруг расщедрятся, да по гривеннику… Они по гривеннику да мать по гривеннику…
на торгу пряников, рожков накупим!
Смотрите! да, никак, старик Силантий
на козлах… еще не умер! Ишь ползут старушенции! Да стегни же ты, старый хрен, правую-то пристяжную! видишь, совсем не везет!
Она стоит, в ожидании экипажа, в комнате, смежной с спальней, и
смотрит в окно
на раскинутые перед церковью белые шатры с разным крестьянским лакомством и
на вереницу разряженных богомольцев, которая тянется мимо дома по дороге в церковь.
— Никак, Архип-то с утра пьян! — обращается она к ключнице, которая
на всякий случай стоит возле нее, —
смотри, какие мыслете выделывает!
Наконец часам к одиннадцати ночи гул смолкает, и матушка посылает
на село
посмотреть, везде ли потушены огни. По получении известия, что все в порядке, что было столько-то драк, но никто не изувечен, она, измученная, кидается в постель.
— Девятый… ай да молодец брат Василий! Седьмой десяток, а поди еще как проказничает! Того гляди, и десятый недалеко… Ну, дай тебе Бог, сударыня, дай Бог! Постой-ка, постой, душенька, дай
посмотреть,
на кого ты похож! Ну, так и есть,
на братца Василья Порфирьича, точка в точку вылитый в него!
— А ты, сударыня, что по сторонам
смотришь… кушай! Заехала, так не накормивши не отпущу! Знаю я, как ты дома из третьёводнишних остатков соусы выкраиваешь… слышала! Я хоть и в углу сижу, а все знаю, что
на свете делается! Вот я нагряну когда-нибудь к вам,
посмотрю, как вы там живете… богатеи! Что? испугалась!
— Набавляй, сударка, набавляй! нечего
на них,
на синекафтанников,
смотреть! Чем больше их стрижешь, тем больше они обрастают! Набавляй!
— Где уж тогда! во все глаза
на меня
смотреть будут! Вы бы мне, маменька, теперь отдали.
— Лучше сядем да
на солнышко
посмотрим, чисто ли оно, батюшко, сядет!
— Впрочем, и теперь пожаловаться не могу, — продолжала она, — кругом живет народ тихий, благонравный,
на Бога не ропщет,
смотрит весело, словно и огорчений
на свете нет.
— Матушка прошлой весной померла, а отец еще до нее помер. Матушкину деревню за долги продали, а после отца только ружье осталось. Ни кола у меня, ни двора. Вот и надумал я: пойду к родным, да и
на людей
посмотреть захотелось. И матушка, умирая, говорила: «Ступай, Федос, в Малиновец, к брату Василию Порфирьичу — он тебя не оставит».
— «Рост два аршина пять вершков» — кажется, так; «лицо чистое» — так; «глаза голубые, волосы
на голове белокурые, усы и бороду бреет, нос и рот обыкновенные; особая примета:
на груди возле левого соска родимое пятно величиною с гривенник»… Конька! возьми свечу!
посмотри!
— Что встал? зайди! — пригласил он, —
посмотри, какого я коня тебе борзого вырезал! Хоть сто верст
на нем скачи — не упарится!
— Да так… и не у чего, да и не все же
на одном месте сидеть; захотелось и
на людей
посмотреть.
—
Посмотрю я
на вас — настоящая у вас каторга! И первую неделю поста отдохнуть не дадут.
— Ничего не нужно;
на тебя
посмотреть захотелось.
— Что ж,
на вас, что ли, целый день
смотреть… есть резон!
Всякому хотелось узнать тайну; всякий подозревал друг друга, а главное, всякий желал овладеть кубышкой врасплох, в полную собственность, так чтоб другим ничего не досталось. Это клало своеобразную печать
на семейные отношения. Снаружи все
смотрело дружелюбно и даже слащаво; внутри кипела вражда. По-видимому, дядя Григорий Павлыч был счастливее сестер и даже знал более или менее точно цифру капитала, потому что Клюквин был ему приятель.
Ровно в девять часов в той же гостиной подают завтрак. Нынче завтрак обязателен и представляет подобие обеда, а во время оно завтракать давали почти исключительно при гостях, причем ограничивались тем, что ставили
на стол поднос, уставленный закусками и эфемерной едой, вроде сочней, печенки и т. п. Матушка усердно потчует деда и ревниво
смотрит, чтоб дети не помногу брали. В то время она накладывает
на тарелку целую гору всякой всячины и исчезает с нею из комнаты.
— Летом оттого тепло, — поучает дедушка, — что солнце
на небе долго стоит; оно и греет. А зимой встанет оно в девять часов, а к трем,
смотри, его уж и поминай как звали. Ну, и нет от него сугреву.
— Мала птичка, да ноготок востер. У меня до француза в Москве целая усадьба
на Полянке была, и дом каменный, и сад, и заведения всякие, ягоды, фрукты, все свое. Только птичьего молока не было. А воротился из Юрьева,
смотрю — одни закопченные стены стоят. Так, ни за нюх табаку спалили. Вот он, пакостник, что наделал!
Как
на завидную партию никто
на него не
смотрит, но для счета, как говорит матушка, и он пользуется званием «жениха».
Дамы целуются; девицы удаляются в зал, обнявшись, ходят взад и вперед и шушукаются. Соловкина — разбитная дама, слегка смахивающая
на торговку; Верочка действительно с горбиком, но лицо у нее приятное. Семейство это принадлежит к числу тех, которые, как говорится, последнюю копейку готовы ребром поставить, лишь бы себя показать и
на людей
посмотреть.
Выезды к обедне представлялись тоже своего рода экзаменом, потому что происходили при дневном свете. Сестра могла только слегка подсурмить брови и, едучи в церковь, усерднее обыкновенного нащипывала себе щеки. Стояли в церкви чинно, в известные моменты плавно опускались
на колени и усердно молились. Казалось, что вся Москва
смотрит.
— Ладно, после с тобой справлюсь.
Посмотрю, что от тебя дальше будет, — говорит она и, уходя, обращается к сестрицыной горничной: — Сашка!
смотри у меня! ежели ты записочки будешь переносить или другое что, я тебя… Не
посмотрю, что ты кузнечиха (то есть обучавшаяся в модном магазине
на Кузнецком мосту), — в вологодскую деревню за самого что ни
на есть бедного мужика замуж отдам!
Он в щегольском коричневом фраке с светлыми пуговицами;
на руках безукоризненно чистые перчатки beurre frais. [цвета свежего масла (фр.).] Подает сестре руку — в то время это считалось недозволенною фамильярностью — и расшаркивается перед матушкой. Последняя тупо
смотрит в пространство, точно перед нею проходит сонное видение.
— Цыц, язва долгоязычная! — крикнула она. —
Смотрите, какая многострадальная выискалась. Да не ты ли, подлая, завсегда проповедуешь: от господ, мол, всякую рану следует с благодарностью принять! — а тут, на-тко, обрадовалась! За что же ты венцы-то небесные будешь получать, ежели господин не смеет, как ему надобно, тебя повернуть? задаром? Вот возьму выдам тебя замуж за Ваську-дурака, да и продам с акциона! получай венцы небесные!
Кажется, я и к угодникам езжу, и
на храмы Божии жертвую — и все мне лёгости нет!» — А встань-ко к свету, я
на тебя
посмотрю!
— А вот я его ужо!
Смотрите! ишь, мерзавец, шляется! Именно не идет, а шляется! Батюшки! да, никак, он
на гармонии играет! Бегите, бегите, отнимите у него гармонию!
— Сбегай,
посмотри, что подлец делает? — по нескольку раз в день посылала она девчонку
на конюшню.
Барин в кабинете сидит, барыня приказывает или гневается, барчуки учатся, девушки в пяльцах шьют или коклюшки перебирают, а он, Конон, ножи чистит,
на стол накрывает, кушанье подает, зимой печки затопляет,
смотрит, как бы слишком рано или слишком поздно трубу не закрыть.
— Что ты, Конон, дремлешь? — скажет ему кто-нибудь, — ты бы лучше
посмотрел, что сала
на столе в буфете накопилось, да вычистил бы.
— Срам
смотреть, какие ты стаканы
на стол подаешь! — чуть не каждый день напоминали ему.
На что он с убежденным видом неизменно давал один и тот же ответ...
— А ты бы
на себя в зеркало
посмотрел… жених! Кого же ты осчастливить собой задумал?
— Пришла прощенья у тебя выпросить. Хоть и не своей волей я за тебя замуж иду, а все-таки кабы не грех мой, ты бы по своей воле невесту за себя взял,
на людей
смотреть не стыдился бы.
Ей даже не было досадно, когда он, проходя мимо, смеючись,
на нее
посматривал и нагло посвистывал, словно подманивая
на новый грех.
— Спасибо, голубчик, спасибо! — благодарит матушка, — поди ко мне, я
на тебя
посмотрю!
Или остановится
на бегу посреди тротуара, закинет голову и начнет в самую высь всматриваться. Идут мимо простофили, видят, что человек, должно быть, что-нибудь достопримечательное высматривает, и тоже останавливаются и закидывают головы.
Смотрят,
смотрят — ничего не видать.
В господском доме, за обедом, за чаем, когда бы ни собрались господа, только и было речи что о Федоте.
На смерть его
смотрели как
на бедствие.
Матушка в волненье скрывается в свою комнату и начинает
смотреть в окно. Слякоть по дороге невылазная, даже траву
на красном дворе затопило, а дождик продолжает лить да лить. Она сердито схватывает колокольчик и звонит.
А так как последнее составляло единственный ресурс, который сколько-нибудь смягчал скуку, неразлучную с безвыездным житьем в захолустье, то благоразумное большинство предпочитало
смотреть сквозь пальцы
на земельную неурядицу, лишь бы не ссориться.
Не мешает заметить при этом, что помещики, которые хоть сколько-нибудь возвышались над материальным уровнем мелкоты,
смотрели свысока
на своих захудалых собратий и вообще чересчур легко заражались чванством.
Никаких «критик» в этом последнем смысле не допускалось, даже
на лихоимство не
смотрели, как
на зло, а видели в нем глухой факт, которым надлежало умеючи пользоваться.
Ежели при хорошем желудке были налицо соответствующие материальные средства и известная доза тороватости, то
на такого предводителя все
смотрели с упованием.