Неточные совпадения
Так
что ежели, например, староста докладывал,
что хорошо бы с понедельника рожь жать начать, да день-то тяжелый, то матушка ему неизменно отвечала: «Начинай-ко, начинай! там
что будет, а коли,
чего доброго, с понедельника рожь сыпаться начнет, так кто нам
за убытки заплатит?» Только черта боялись; об нем говорили: «Кто его знает,
ни то он есть,
ни то его нет — а ну, как есть?!» Да о домовом достоверно знали,
что он живет на чердаке.
— И куда такая пропасть выходит говядины? Покупаешь-покупаешь, а как
ни спросишь — все нет да нет… Делать нечего, курицу зарежь… Или лучше вот
что: щец с солониной свари, а курица-то пускай походит… Да
за говядиной в Мялово сегодня же пошлите, чтобы пуда два… Ты смотри у меня, старый хрыч. Говядинка-то нынче кусается… четыре рублика (ассигнациями)
за пуд… Поберегай, не швыряй зря. Ну, горячее готово; на холодное
что?
— Уж если… уж если она… ну,
за самого
что ни на есть нищего ее отдам! С Прошкой связалась,
что ли?
Нет
ни одной избы, которая не вызвала бы замечания, потому
что за всякой числится какая-нибудь история.
Присутствие матушки приводило их в оцепенение, и
что бы
ни говорилось
за столом, какие бы
ни происходили бурные сцены, они
ни одним движением не выказывали,
что принимают в происходящем какое-нибудь участие. Молча садились они
за обед, молча подходили после обеда к отцу и к матушке и отправлялись наверх, чтоб не сходить оттуда до завтрашнего обеда.
Действительно, нас ожидало нечто не совсем обыкновенное. Двор был пустынен; решетчатые ворота заперты;
за тыном не слышалось
ни звука. Солнце палило так,
что даже собака, привязанная у амбара, не залаяла, услышав нас, а только лениво повернула морду в нашу сторону.
Года четыре, до самой смерти отца, водил Николай Абрамыч жену
за полком; и как
ни злонравна была сама по себе Анфиса Порфирьевна, но тут она впервые узнала, до
чего может доходить настоящая человеческая свирепость. Муж ее оказался не истязателем, а палачом в полном смысле этого слова. С утра пьяный и разъяренный, он способен был убить, засечь, зарыть ее живою в могилу.
Улита стояла
ни жива
ни мертва. Она чуяла,
что ее ждет что-то зловещее.
За две недели, прошедшие со времени смерти старого барина, она из дебелой и цветущей барской барыни превратилась в обрюзглую бабу. Лицо осунулось, щеки впали, глаза потухли, руки и ноги тряслись. По-видимому, она не поняла приказания насчет самовара и не двигалась…
А я
ни во
что не проник, живу словно в муромском лесу и чувствую, как постепенно, одно
за другим, падают звенья, которые связывали меня с жизнью.
— Это
за две-то тысячи верст пришел киселя есть… прошу покорно! племянничек сыскался!
Ни в жизнь не поверю. И именье, вишь, промотал… А коли ты промотал, так я-то
чем причина? Он промотал, а я изволь с ним валандаться! Отошлю я тебя в земский суд — там разберут, племянник ты или солдат беглый.
— Мала птичка, да ноготок востер. У меня до француза в Москве целая усадьба на Полянке была, и дом каменный, и сад, и заведения всякие, ягоды, фрукты, все свое. Только птичьего молока не было. А воротился из Юрьева, смотрю — одни закопченные стены стоят. Так,
ни за нюх табаку спалили. Вот он, пакостник,
что наделал!
— Ладно, после с тобой справлюсь. Посмотрю,
что от тебя дальше будет, — говорит она и, уходя, обращается к сестрицыной горничной: — Сашка! смотри у меня! ежели ты записочки будешь переносить или другое
что, я тебя… Не посмотрю,
что ты кузнечиха (то есть обучавшаяся в модном магазине на Кузнецком мосту), — в вологодскую деревню
за самого
что ни на есть бедного мужика замуж отдам!
— Куска жалко! Ах,
что за дом! Комнаты крошечные, куда
ни обернешься, везде грязь, вонь… фу!
Аннушка умерла в глубокой старости, в том самом монастыре, в котором, по смерти сестры, поселилась тетенька Марья Порфирьевна.
Ни на какую болезнь она не жаловалась, но, недели
за две до смерти, почувствовала,
что ей неможется, легла в кухне на печь и не вставала.
— Эй, послушайся, Матренка! Он ведь тоже человек подневольный; ему и во сне не снилось,
что ты забеременела, а он,
ни дай,
ни вынеси
за что, должен чужой грех на себя взять. Может, он и сейчас сидит в застольной да плачет!
Как бы то
ни было, но вино поддерживало в нем жизнь и в то же время приносило
за собой забвение жизни. Я не утверждаю,
что он сознательно добивался забытья, но оно приходило само собой, а это только и было нужно.
В господском доме,
за обедом,
за чаем, когда бы
ни собрались господа, только и было речи
что о Федоте. На смерть его смотрели как на бедствие.
Как
ни сокращает он свои требования, как
ни прячется от живых людей, все-таки он еще дышит и этим одним напоминает,
что за ним нужен уход…
Заварили майорский чай, и, несмотря на отвычку, все с удовольствием приняли участие в чаепитии. Майор пил пунш
за пуншем, так
что Калерии Степановне сделалось даже жалко. Ведь он
ни чаю,
ни рому назад не возьмет — им бы осталось, — и вдруг, пожалуй, всю бутылку
за раз выпьет! Хоть бы на гогель-могель оставил! А Клобутицын продолжал пить и в то же время все больше и больше в упор смотрел на Машу и про себя рассуждал...
Он вспомнил,
что еще в Москве задумал статью «О прекрасном в искусстве и в жизни», и сел
за работу. Первую половину тезиса, гласившую,
что прекрасное присуще искусству, как обязательный элемент, он, с помощью амплификаций объяснил довольно легко, хотя развитие мысли заняло не больше одной страницы. Но вторая половина, касавшаяся влияния прекрасного на жизнь, не давалась, как клад. Как
ни поворачивал Бурмакин свою задачу, выходил только голый тезис — и ничего больше. Даже амплификации не приходили на ум.
Неточные совпадения
Два дня ему казались новы // Уединенные поля, // Прохлада сумрачной дубровы, // Журчанье тихого ручья; // На третий роща, холм и поле // Его не занимали боле; // Потом уж наводили сон; // Потом увидел ясно он, //
Что и в деревне скука та же, // Хоть нет
ни улиц,
ни дворцов, //
Ни карт,
ни балов,
ни стихов. // Хандра ждала его на страже, // И бегала
за ним она, // Как тень иль верная жена.
Опомнилась, глядит Татьяна: // Медведя нет; она в сенях; //
За дверью крик и звон стакана, // Как на больших похоронах; // Не видя тут
ни капли толку, // Глядит она тихонько в щелку, // И
что же видит?..
за столом // Сидят чудовища кругом: // Один в рогах, с собачьей мордой, // Другой с петушьей головой, // Здесь ведьма с козьей бородой, // Тут остов чопорный и гордый, // Там карла с хвостиком, а вот // Полу-журавль и полу-кот.
Кто б
ни был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости.
Чего бы ты
за мной // Здесь
ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. //
За сим расстанемся, прости!
А
что? Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, //
Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, //
Что нет нелепицы такой, //
Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он
за вас горой: // Он вас так любит… как родной!
Но грустно думать,
что напрасно // Была нам молодость дана, //
Что изменяли ей всечасно, //
Что обманула нас она; //
Что наши лучшие желанья, //
Что наши свежие мечтанья // Истлели быстрой чередой, // Как листья осенью гнилой. // Несносно видеть пред собою // Одних обедов длинный ряд, // Глядеть на жизнь как на обряд // И вслед
за чинною толпою // Идти, не разделяя с ней //
Ни общих мнений,
ни страстей.