Неточные совпадения
Сбегала
на погреб, в кладовую, что следует — выдала, что следует —
приняла…
Старик, очевидно, в духе и собирается покалякать о том, о сем, а больше ни о чем. Но Анну Павловну так и подмывает уйти. Она не любит празднословия мужа, да ей и некогда. Того гляди, староста придет, надо доклад
принять,
на завтра распоряжение сделать. Поэтому она сидит как
на иголках и в ту минуту, как Василий Порфирыч произносит...
Спрашивается: что могут дети противопоставить этим попыткам искалечить их жизнь? Увы! подавленные игом фатализма, они не только не дают никакого отпора, но сами идут навстречу своему злополучию и безропотно
принимают удары, сыплющиеся
на них со всех сторон. Бедные, злосчастные дети!
— И, братец! сытехоньки! У Рождества кормили — так
на постоялом людских щец похлебали! — отвечает Ольга Порфирьевна, которая тоже отлично понимает (церемония эта, в одном и том же виде, повторяется каждый год), что если бы она и
приняла братнино предложение, то из этого ничего бы не вышло.
Несмотря
на зазорную репутацию, предшествовавшую молодому соседу, и дедушка и бабушка
приняли его радушно. Они чутьем догадались, что он приехал свататься, но, вероятно, надеялись, что Фиска-змея не даст себя в обиду, и не особенно тревожились доходившими до них слухами о свирепом нраве жениха. Дедушка даже счел приличным предупредить молодого человека.
Работала она в спальне, которая была устроена совершенно так же, как и в Малиновце. Около осьми часов утра в спальню подавался чай, и матушка
принимала вотчинных начальников: бурмистра и земского, человека грамотного, служившего в конторе писарем. Последнюю должность обыкновенно занимал один из причетников, нанимавшийся
на общественный счет. Впрочем, и бурмистру жалованье уплачивалось от общества, так что
на матушку никаких расходов по управлению не падало.
— «Рост два аршина пять вершков» — кажется, так; «лицо чистое» — так; «глаза голубые, волосы
на голове белокурые, усы и бороду бреет, нос и рот обыкновенные; особая
примета:
на груди возле левого соска родимое пятно величиною с гривенник»… Конька! возьми свечу! посмотри!
Когда меня разбудили, лошади уже были запряжены, и мы тотчас же выехали. Солнце еще не взошло, но в деревне царствовало суетливое движение, в котором преимущественно
принимало участие женское население. Свежий, почти холодный воздух, насыщенный гарью и дымом от топящихся печей, насквозь прохватывал меня со сна.
На деревенской улице стоял столб пыли от прогонявшегося стада.
За обедом дедушка сидит в кресле возле хозяйки. Матушка сама кладет ему
на тарелку лучший кусок и затем выбирает такой же кусок и откладывает к сторонке, делая глазами движение, означающее, что этот кусок заповедный и предназначается Настасье. Происходит общий разговор, в котором
принимает участие и отец.
— Ишь ведь родительское-то сердце! сын
на убивство идет, а старичок тихо да кротко: «Ну, что ж, убей меня! убей». От сына и муку и поруганье — все
принять готов!
— В мое время в комиссариате взятки брали — вот так брали! — говорит дедушка. — Француз
на носу, войско без сапог, а им и горя мало.
Принимают всякую гниль.
Начинаются визиты. В начале первой зимы у семьи нашей знакомств было мало, так что если б не три-четыре семейства из своих же соседей по именью, тоже переезжавших
на зиму в Москву «повеселиться», то, пожалуй, и ездить было бы некуда; но впоследствии, с помощью дяди, круг знакомств значительно разросся, и визитация
приняла обширные размеры.
Легчайший способ заставить
принять себя
на равной ноге представляла женитьба, и именно женитьба
на девушке из обстоятельного семейства, к числу которых принадлежало и наше.
Разговор
принимает довольно мирный характер. Затрогиваются по очереди все светские темы: вечера, театры, предстоящие катанья под Новинским, потом катанья, театры, вечера… Но матушка чувствует, что долго сдерживаться ей будет трудно, и потому частенько вмешивает в общую беседу жалобы
на нездоровье. Клещевинов убеждается, что время откланяться.
И
принять, и подать, и приготовить —
на все у них золотые руки были.
Дальнейших последствий стычки эти не имели. Во-первых, не за что было ухватиться, а во-вторых, Аннушку ограждала общая любовь дворовых. Нельзя же было вести ее
на конюшню за то, что она учила рабов с благодарностью
принимать от господ раны! Если бы в самом-то деле по ее сталось, тогда бы и разговор совсем другой был. Но то-то вот и есть:
на словах: «повинуйтесь! да благодарите!» — а
на деле… Держи карман! могут они что-нибудь чувствовать… хамы! Легонько его поучишь, а он уж зубы
на тебя точит!
Однажды, однако, матушка едва не
приняла серьезного решения относительно Аннушки. Был какой-то большой праздник, но так как услуга по дому и в праздник нужна, да, сверх того, матушка в этот день чем-то особенно встревожена была, то, натурально, сенные девушки не гуляли. По обыкновению, Аннушка произнесла за обедом приличное случаю слово, но, как я уже заметил, вступивши однажды
на практическую почву, она уже не могла удержаться
на высоте теоретических воззрений и незаметно впала в противоречие сама с собою.
— Цыц, язва долгоязычная! — крикнула она. — Смотрите, какая многострадальная выискалась. Да не ты ли, подлая, завсегда проповедуешь: от господ, мол, всякую рану следует с благодарностью
принять! — а тут, на-тко, обрадовалась! За что же ты венцы-то небесные будешь получать, ежели господин не смеет, как ему надобно, тебя повернуть? задаром? Вот возьму выдам тебя замуж за Ваську-дурака, да и продам с акциона! получай венцы небесные!
— Много у меня князей было. Одну съезжую ежели сосчитать, так иной звезд
на небе столько не видал, сколько спина моя лозанов
приняла!
— А вам, тетенька, хочется, видно, поговорить, как от господ плюхи с благодарностью следует
принимать? — огрызался Ванька-Каин, — так, по-моему, этим добром и без того все здесь по горло сыты! Девушки-красавицы! — обращался он к слушательницам, — расскажу я вам лучше, как я однова ездил
на Моховую, слушать музыку духовую… — И рассказывал. И, к великому огорчению Аннушки, рассказ его не только не мутил девушек, но доставлял им видимое наслаждение.
С Иваном поступили еще коварнее. Его разбудили чуть свет, полусонному связали руки и, забивши в колодки ноги, взвалили
на телегу. Через неделю отдатчик вернулся и доложил, что рекрута
приняли, но не в зачет,так что никакой материальной выгоды от отдачи
на этот раз не получилось. Однако матушка даже выговора отдатчику не сделала; она и тому была рада, что крепостная правда восторжествовала…
Отец называл эту систему системой прекращения рода человеческого и
на первых порах противился ей; но матушка, однажды
приняв решение, проводила его до конца, и возражения старика мужа
на этот раз, как и всегда, остались без последствий.
— Любить тебя буду, — шептала Матренка, присаживаясь к нему, — беречи буду. Ветру
на тебя венуть не дам, всякую твою вину
на себя
приму; что ни прикажешь, все исполню!
Несчастное существо, называвшееся «девкой», не только в безмолвии
принимало брань и побои, не только изнывало с утра до ночи над непосильной работой, но и единолично выносило
на себе все последствия пробудившегося инстинкта.
— Ну, так вот что. Сегодня я новых лекарств привезла; вот это — майский бальзам, живот ему чаще натирайте, а
на ночь скатайте катышук и внутрь
принять дайте. Вот это — гофманские капли, тоже, коли что случится, давайте; это — настойка зверобоя,
на ночь полстакана пусть выпьет. А ежели давно он не облегчался, промывательное поставьте. Бог даст, и полегче будет. Я и лекарку у вас оставлю; пускай за больным походит, а завтра утром придет домой и скажет, коли что еще нужно. И опять что-нибудь придумаем.
Я не говорю, чтобы Струнников воспользовался чем-нибудь от всех этих снабжений, но
на глазах у него происходило самое наглое воровство, в котором
принимал деятельное участие и Синегубов, а он между тем считался главным распорядителем дела. Воры действовали так нагло, что чуть не в глаза называли его колпаком (в нынешнее время сказали бы, что он стоит не
на высоте своего призвания). Ему, впрочем, и самому нередко казалось, что кругом происходит что-то неладное.
Когда он приехал в губернский город, все предводители были уже налицо. Губернатор (из военных)
принял их сдержанно, но учтиво; изложил непременныенамерения правительства и изъявил надежду и даже уверенность, что господа предводители поспешат пойти навстречу этим намерениям. Случай для этого представлялся отличный: через месяц должно состояться губернское собрание,
на котором и предоставлено будет господам дворянам высказать одушевляющие их чувства.
Супруги едут в город и делают первые закупки. Муж берет
на себя, что нужно для приема гостей; жена занимается исключительно нарядами. Объезжают городских знакомых, в особенности полковых, и всем напоминают о наступлении зимы. Арсений Потапыч справляется о ценах у настоящих торговцев и убеждается, что хоть он и продешевил
на первой продаже, но немного. Наконец вороха всякой всячины укладываются в возок, и супруги, веселые и довольные, возвращаются восвояси. Слава Богу! теперь хоть кого не стыдно
принять.
Заварили майорский чай, и, несмотря
на отвычку, все с удовольствием
приняли участие в чаепитии. Майор пил пунш за пуншем, так что Калерии Степановне сделалось даже жалко. Ведь он ни чаю, ни рому назад не возьмет — им бы осталось, — и вдруг, пожалуй, всю бутылку за раз выпьет! Хоть бы
на гогель-могель оставил! А Клобутицын продолжал пить и в то же время все больше и больше в упор смотрел
на Машу и про себя рассуждал...
Во всех этих веселостях Бурмакины
приняли деятельное участие. Милочка совсем оживилась и очень умно распоряжалась своими туалетами. Платья, сшитые перед свадьбой, надевала в дома попроще, а московские туалеты приберегала для важных оказий. То первое платье, которое было сшито у Сихлер и для московских знакомых оказалось слишком роскошным, она надела
на folle journйe к Струнниковым и решительно всех затмила. Даже Александра Гавриловна заметила...
— Так по-людски не живут, — говорил старик отец, — она еще ребенок, образования не получила, никакого разговора, кроме самого обыкновенного, не понимает, а ты к ней с высокими мыслями пристаешь, молишься
на нее. Оттого и глядите вы в разные стороны. Только уж что-то рано у вас нелады начались; не надо было ей позволять гостей
принимать.
Призвали наконец и доктора, который своим появлением только напугал больную. Это был один из тех неумелых и неразвитых захолустных врачей, которые из всех затруднений выходили с честью при помощи формулы: в известных случаях наша наука бессильна. Эту формулу высказал он и теперь: высказал самоуверенно, безапелляционно и,
приняв из рук Степаниды Михайловны (
на этот раз трезвой) красную ассигнацию, уехал обратно в город.
Все в доме смотрело сонно, начиная с матушки, которая, не
принимая никаких докладов, не знала, куда деваться от скуки, и раз по пяти
на дню ложилась отдыхать, и кончая сенными девушками, которые, сидя праздно в девичьей, с утра до вечера дремали.