Неточные совпадения
В течение целого
дня они почти никогда не видались; отец сидел безвыходно в своем кабинете и перечитывал старые газеты; мать в своей спальне писала деловые письма, считала деньги, совещалась с должностными
людьми и т. д.
Да, в наши
дни истинное назначение
человека именно в том состоит, чтоб творить суд и расправу.
Словом сказать, устроили
дело так, чтоб и душа покойной, глядючи с небеси, радовалась, да и перед
людьми было не стыдно…
Имение мужа выгоднее, потому что там
люди поголовно поверстаны в дворовые, работают на барщине ежедневно, а она своих крестьян не успела в дворовые перечислить, предводитель попрепятствовал, пригрозил
дело завести.
Однажды вздумала она погонять мужа на корде, но, во-первых, полуразрушенный
человек уже в самом начале наказания оказался неспособным получить свою порцию сполна, а, во-вторых, на другой
день он исчез.
В будни и небазарные
дни село словно замирало;
люди скрывались по домам, — только изредка проходил кто-нибудь мимо палисадника в контору по
делу, да на противоположном крае площади, в какой-нибудь из редких открытых лавок, можно было видеть сидельцев, играющих в шашки.
— Да, чудны
дела Господни! Все-то Господь в премудрости своей к наилучшему сотворил. Летом, когда всякий злак на пользу
человеку растет, — он тепло дал. А зимой, когда нужно, чтобы землица отдохнула, — он снежком ее прикрыл.
— Особенной роскоши нет, напротив, все очень просто… Но эта простота!.. В том-то весь и секрет настоящих вельмож, что с первого взгляда видно, что
люди каждый
день такой «простотой» пользуются!
Но, помимо свах и сватов, Стрелкову и некоторым из заболотских богатеев, имевшим в Москве торговые
дела, тоже приказано было высматривать, и если окажется подходящий
человек, то немедленно доложить.
Повторяю: подобные сцены возобновляются изо
дня в
день. В этой заглохшей среде, где и смолоду
люди не особенно ясно сознают, что нравственно и что безнравственно, в зрелых летах совсем утрачивается всякая чуткость на этот счет. «Житейское
дело» — вот ответ, которым определяются и оправдываются все действия, все речи, все помышления. Язык во рту свой, не купленный, а мозги настолько прокоптились, что сделались уже неспособными для восприятия иных впечатлений, кроме неопрятных…
— Бог-то как сделал? — учила она, — шесть
дней творил, а на седьмой — опочил. Так и все должны. Не только
люди, а и звери. И волк, сказывают, в воскресенье скотины не режет, а лежит в болоте и отдыхает. Стало быть, ежели кто Господней заповеди не исполняет…
— Есть такой Божий
человек. Размочит поутру в воде просвирку, скушает — и сыт на весь
день. А на первой да на Страстной неделе Великого поста и во все семь
дней один раз покушает. Принесут ему в Светлохристово воскресенье яичко, он его облупит, поцелует и отдаст нищему. Вот, говорит, я и разговелся!
Впрочем, она видела, что Конон, по мере разумения, свое
дело делает, и понимала, что
человек этот не что иное, как машина, которую сбивать с однажды намеченной колеи безнаказанно нельзя, потому что она, пожалуй, и совсем перестанет действовать.
Почти ежедневно ловили его в воровстве, но так как кражи были мелкие, и притом русский
человек вообще судиться не любит, то
дело редко доходило до съезжей и кончалось кулачной расправой.
— А вы, голубчики, все молотите да молотите! — крикнула она на молотильщиков и тут же, обратясь к Архипу, грубо распорядилась: — Покуда ненастье на дворе, пусть мужики на себя работают. Нечего баловать. А как только выйдет вёдреный
день — всех
людей поголовно на барщину гнать.
Через три
дня Федота схоронили. Вся вотчина присутствовала на погребении, и не было
человека, который помянул бы покойника лихом. Отец до земли поклонился праху верного слуги; матушка всю панихиду проплакала.
Как бы ни были мало развиты
люди, все же они не деревянные, и общее бедствие способно пробудить в них такие струны, которые при обычном течении
дел совсем перестают звучать.
— Видишь, и Корнеич говорит, что можно. Я, брат,
человек справедливый: коли делать
дела, так чтоб было по чести. А второе — вот что. Продаю я тебе лес за пять тысяч, а жене скажем, что за четыре. Три тысячи ты долгу скостишь, тысячу жене отдашь, а тысячу — мне. До зарезу мне деньги нужны.
— Ведь нам теперича в усадьбы свои носа показать нельзя, — беспокоился четвертый, — ну, как я туда явлюсь? ни пан, ни хлоп, ни в городе Иван, ни в селе Селифан. Покуда вверху трут да мнут, а нас «вольные»-то
люди в лоск положат! Еще когда-то
дело сделается, а они сразу ведь ошалеют!
Вижу, что
человек с толком, даже ботвинью понял: можно бы, говорит, вместо осетрины тюрбо в
дело употребить, только вот квасу никаким манером добыть нельзя.
Накануне введеньева
дня наш околоток почти поголовно (очень часто больше пятидесяти
человек) был в сборе у всенощной в церкви села Лыкова, где назавтра предстоял престольный праздник и церковным старостой состоял владелец села, полковник суворовских времен, Фома Алексеич Гуслицын.
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные
люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги
дни!
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей // На самом утре наших
дней.
Но Ленский, не имев, конечно, // Охоты узы брака несть, // С Онегиным желал сердечно // Знакомство покороче свесть. // Они сошлись. Волна и камень, // Стихи и проза, лед и пламень // Не столь различны меж собой. // Сперва взаимной разнотой // Они друг другу были скучны; // Потом понравились; потом // Съезжались каждый
день верхом // И скоро стали неразлучны. // Так
люди (первый каюсь я) // От делать нечего друзья.
— Зачем же так неблагосклонно // Вы отзываетесь о нем? // За то ль, что мы неугомонно // Хлопочем, судим обо всем, // Что пылких душ неосторожность // Самолюбивую ничтожность // Иль оскорбляет, иль смешит, // Что ум, любя простор, теснит, // Что слишком часто разговоры // Принять мы рады за
дела, // Что глупость ветрена и зла, // Что важным
людям важны вздоры, // И что посредственность одна // Нам по плечу и не странна?
Кто жил и мыслил, тот не может // В душе не презирать
людей; // Кто чувствовал, того тревожит // Призрак невозвратимых
дней: // Тому уж нет очарований, // Того змия воспоминаний, // Того раскаянье грызет. // Всё это часто придает // Большую прелесть разговору. // Сперва Онегина язык // Меня смущал; но я привык // К его язвительному спору, // И к шутке, с желчью пополам, // И злости мрачных эпиграмм.